Анатолий Софронов – Время прощаний и встреч (страница 78)

Но утром настроение исправилось: я получил сообщение о том, что в субботу, накануне закрытия игр, Сикейрос приглашает нас к себе на обед.

Мы мчались по отличной дороге, ведущей в Куэрнавака. Сутолока олимпийской жизни не позволила раньше вырваться за пределы столицы, поэтому я жадно всматривался во все, что лежало по обе стороны дороги. Синие горы в легком тумане, долины справа от дороги. Небольшие бедные селения, табунки лошадей. В одном месте, возле отвесного ската, огороженного невысоким бетонным парапетом, Чичков остановил машину.

— Самое красивое место. Обычно здесь делают перекур.

Вместе с товарищами Чичкова, кинооператорами, мы вышли из машины. Место и в самом деле было привлекательным. Глубокая тишина висела над видневшейся внизу зеленой долиной.

— Здесь высота уже поменьше, чем в Мехико, — сказал Чичков, — а Куэрнавака еще ниже — полторы тысячи метров над уровнем моря. Там место вечной весны.

С этим мы и въехали в Куэрнавака. Мы медленно двигались по пустынным улочкам, где у заборов на тротуарах стояли под деревьями с яркими цветами оседланные лошади. Было тепло и пустынно. Изредка из раскрытых лавчонок, где над полками, набитыми всякой бакалеей, висели седла и уздечки, на нас глядели любопытные глаза.

Вскоре на небольшом взгорье мы увидели поднимающееся над высоким каменным забором огромное яркое панно. Это была вилла, а точнее, мастерская Сикейроса. Около ворот стояли две легковые автомашины. Потоптавшись в нерешительности у калитки, мы позвонили. Калитка открылась. Из нее выглянул привратник.

Чичков сказал ему несколько слов.

Привратник закрыл перед нами калитку, но вскоре вернулся и сказал:

— Проходите в сад и обождите. У маэстро гости.

— Наверно, журналисты… — решили мы. — Ему и здесь покоя не дают.

Мы прошли в сад. Небольшой, с цветущими кустами роз, зелеными газонами, ярко-синим бассейном. Был полдень. Солнце изрядно припекало. Кинооператоры деловито начали искать точки, откуда можно было снимать художника. Мы с Чичковым укрылись в беседке. Весело щебетали какие-то птички. Полчаса. Час. Сикейроса не было, Чичков поднялся и ушел в мастерскую. Вскоре он вернулся и сказал:

— У него французы, немцы, аргентинцы и бразильцы… Бесконечное интервью под палящим солнцем. Идемте, будем выручать нашего друга.

Мы оказались в большом дворе, с двух сторон которого поднимались огромные, мгновенно поражающие взгляд металлические панно. Мы уже слышали о работе, которую взял на себя Сикейрос, по оформлению зала Полифорума в строящейся в Мехико огромной гостинице. Часто, проезжая по вытянувшейся посредине города улице Инсурхентес, на одном из углов мы замечали часть этого панно, на том месте, где начали возводить стены отеля.

Теперь мы видели гиперболически увеличенные фигуры этой сложной, еще монтируемой композиции, возле которой стояли высокие леса. Во дворе работало не менее десятка электросварщиков, резчиков металла, монтажников и художников — подручных Сикейроса. Это не была обычная студия художника, а скорее монтажная мастерская, заполненная сталью, проволокой, листами железа, сотнями больших банок с краской, освещаемых голубыми огнями электросварки. Здесь каждый был занят своим делом. Все работали, не обращая внимания на художника, окруженного группой людей разного возраста. Журналист в сером костюме, словно экзаменуя Сикейроса, задавал ему на французском языке вопросы по поводу последних студенческих волнений, всколыхнувших всю страну перед Олимпийскими играми. Рядом стояли два литератора из ГДР, обращавшиеся к Сиксйросу с вопросами на испанском языке: они были участниками Интернациональных бригад в Испании. Хрупкая девушка с блокнотом в руках стенографировала ответы Сикейроса, а ее друг, совсем еще подросток, почти вплотную снимал каждый поворот головы художника… Сам Сикейрос как ни в чем не бывало стоял среди гостей в синей рубашке, в черных брюках, в шляпе с короткими полями и горячо отвечал на вопросы. Это тоже была работа.

Увидев нас, он, чуть раздвинув окружающих, потянулся к нам руками и, улыбаясь, по-русски произнес:

— Говорит товарищ Сикейрос! Красной Армии ура! Здравствуйте, товарищи.

Чичков сказал мне, что Сикейрос, будучи в Москве, запомнил эти русские слова и при встрече с советскими гостями всегда произносит их.

Наш приход все же сократил эту затянувшуюся пресс-конференцию. Француз и товарищи из ГДР попрощались я отправились к автомашинам. Но аргентинцы и бразильцы остались и пошли вслед за Сикейросом в сад, в беседку. Там они продолжали задавать свои вопросы. Девушка стенографировала, а юноша снимал каждый поворот головы художника. Но вдруг Сикейросу все это надоело.

Обращаясь к нам, он сказал:

— Куда-то исчезла Анжелика. Если она приедет, мы обязательно пообедаем.

Дотошные корреспонденты все не уходили.

Тогда Сикейрос сказал:

— Все… Все. На этом кончаем.

Юноша спрятал фотоаппарат, девушка со вздохом свернула тетрадь.

Мы остались одни в беседке. Я спросил:

— Неужели так каждый день?

— О, что вы, — ответил Сикейрос, — сегодня это ничтожно малое количество. Последний день Олимпийских игр, вероятно. Бывают дни, когда одновременно приезжает по нескольку автобусов… Человек по двести…

— По двести?!

— Да… Все хотят посмотреть на старого чудака, который никак не хочет угомониться… И все спрашивают, спрашивают…

— И вы отвечаете?

— Конечно… Пусть знают, что думает Сикейрос. Я привык к гостям… И к русским гостям. Я еще был знаком с вашим послом в Мексике, мадам Коллонтай… К сожалению, она не долго смогла жить у нас… Она плохо переносила высоту. К этому надо привыкнуть… Я встречал здесь вашего Маяковского. Он отлично себя чувствовал у нас… И мы очень дружили с Эйзенштейном. Он здесь работал, снимал фильм о Мексике.

В это время около беседки появилась немолодая женщина.

— Анжелика приехала… Я думаю, она накормит нас обедом. — Сикейрос обратился к ней:

— Все готово?

— Да, конечно.

— Прошу, товарищи.

Мы отправились в старый дом с толстыми стенами. В доме было прохладно. В столовой стоял простой, уже накрытый стол. В комнате появился юноша.

— Мой внук, Давид… Будет художником… Способный мальчик. Покажи, Давид, что ты сделал.

Давид принес небольшой холст, на котором был изображен горный пейзаж в сиренево-голубых тонах. Сикейрос придирчиво повертел его в руках, передал его мне.

— Правда, будет художником?

За обедом он вспоминал посещения Советского Союза. Вспоминал художников и скульпторов, с которыми встречался в Москве. Несколько раз повторил по-русски: «Говорит товарищ Сикейрос», — и весело смеялся. Видно было, что всеми делами в доме Сикейроса ведает его жена Анжелика. За всеми справками и подтверждениями он обращался к ней.

Нам очень хотелось вытащить Сикейроса к огромным панно и там, возле них, поговорить с ним. Мы знали, что он большой наш друг. Сердцем и словами высказывал и раньше, и в последнее время полную поддержку политике Советского Союза, споря с теми, кто вокруг событий в Чехословакии пытался сколотить антисоветскую платформу. Нам хотелось услышать, что сам Сикейрос думает о своей работе. Откровенно говоря, мы побаивались, что снова подкатит к дому Сикейроса машина, а то и несколько, и мы окончательно потеряем возможность побеседовать с художником. Впрочем, он и сам чувствовал, что мы приехали не для того, чтобы посидеть у художника за обеденным столом. Поблагодарив жену за вкусный обед, он повел нас через закрытые помещения студии. Коротко объясняя каждую деталь композиции, воспроизведенную на фотокопии, он снова привел нас во двор, где высились раскрашенные металлические конструкции. Двор был уже пуст. Его помощники ушли на обед. Мы остались лицом к лицу с трудно воспринимаемой композицией да еще целиком не смонтированной. Я спросил:

— Какая основная идея, мысль лежит в вашем труде?

— Революционная история борьбы народов Латинской Америки за свою свободу и независимость, — ответил Сикейрос — Видите фигуры? Они для вас живут порознь, а для меня они вместе… Вот этот негр, висящий на веревке, — это страшное преступление ку-клукс-клана… Уже мертвый, он обращается ко всем — так не только было, так еще расправляются с нами и сейчас… А вот мать с мертвым ребенком… Это голод… Это тоже в Латинской Америке — нищета, бедствия… Все это еще есть… Есть, но не должно быть. Художник не имеет права стоять в стороне от борьбы. Его искусство, если он в совершенстве владеет им, должно впечатлять людей, будить мысли и чувства на борьбу.

До встречи с Сикейросом мы уже немало побродили по картинным галереям и музеям Мехико. Особо большое впечатление произвело на нас народное искусство Мексики, бесчисленные фрески, изображение народных обычаев, праздников, трудовых процессов. При всей индивидуализации типов они все же были как бы обобщенными композиционной манерой многих безвестных художников. В самом Мехико существует огромный Антропологический музей с прекрасными экспозициями, дающими полное представление об истории страны, обычаях народов Мексики. Может быть, под влиянием всего виденного до встречи с Сикейросом у меня сложилось впечатление о том, что, несмотря на его редкую художническую индивидуальность, манеру творчества, которую вряд ли могут воспринять сторонники канонического реализма, все же глубинные истоки творчества Сикейроса, если можно так сказать, вытекают из народного мексиканского искусства. С некоторой тревогой я задал такой вопрос Сикейросу. Он ответил не сразу. Возможно, вопрос этот был неожиданным для такого большого художника. Сикейрос не торопился со мной соглашаться.