Анатолий Софронов – Время прощаний и встреч (страница 72)
Пресс-конференция закончилась. Мы подошли к Эсланде. Вот тут она и сказала нам, что Поль болен, ему сделали операцию, и он лежит в госпитале.
— А нам так хотелось повидать его!
— Поверьте, он тоже очень хочет видеть вас, говорить с вами. Очень хочет…
Мы стояли друг против друга — смуглая, черноволосая женщина и советские журналисты, давние друзья и поклонники Поля Робсона — этого чудесного человека и замечательного певца. Нас уже тащили куда-то дальше и требовательно говорили: «Идемте, господа». Но нам не хотелось быть «господами» и не хотелось никуда идти.
— Идите, идите, вас ждут, — сказала Эсланда. — Я передам ему ваши приветы.
— Эсланда, мы не простим вам, если к нашему возвращению в Нью-Йорк Робсон не будет совершенно здоров.
Эсланда засмеялась:
— Он будет здоров. Обещаю вам!
— Смотрите, мы не уедем из Америки, не повидав Робсона, не пожав ему руку.
Так мы и улетели из Нью-Йорка в путешествие по Америке, не повидав Робсона, с тревогой за его здоровье, с надеждой увидеть его по возвращении. Не повидали и остальных друзей.
Началась наша напряженная поездка по Америке. Мы пересекли ее дважды — от Атлантического к Тихому океану и снова к берегам Атлантики: штат Огайо, штат Юта, Калифорния, Аризона, Вашингтон. Много было встреч, много впечатлений. Не хватало времени для записей в блокноты, не хватало времени для сна. Мы даже сочинили такой лозунг: «Сведем сон до минимума!» Но потом и он показался нам недостаточным, и мы провозгласили другой, более решительный: «Искореним сон из нашего быта!»
Но вот снова под крыльями самолета замелькали ночные огни Нью-Йорка — зрелище очень красивое: гирлянды зеленых, красных, золотистых огней, скрывающих во тьме глыбы небоскребов.
Самолет пошел на посадку. Короткая пробежка. Мы выходим из самолета. Толпятся фоторепортеры, но они не одни — еще больше полицейских. Мы спрашиваем:
— Не слишком ли почетная встреча? Пятьдесят полицейских на семь советских журналистов?
Эдмунд Глен, представитель госдепартамента, сопровождавший нас из Вашингтона в Нью-Йорк, человек, любящий точность, не согласен с нами:
— Извините, господа, не пятьдесят, а тридцать девять и три детектива.
Удивленные выдающимися математическими способностями мистера Глена, молниеносно подсчитавшего количество встречавших нас полицейских, мы сели в машины и отправились в отель «Уолдорф-Астория». По странной «случайности» нас поселяют в тех же самых семи номерах, в которых мы жили до отъезда из Нью-Йорка.
Теперь наше желание увидеть Поля Робсона должно было осуществиться. Мы даже собирались нагрянуть к нему домой. Но случилось все иначе.
На другой день после прилета в Нью-Йорк мы должны были посмотреть нашумевший здесь музыкальный фильм «Оклахома». Мистер Глен еще в Вашингтоне предупредил:
— Я уже заказал билеты.
Мы поблагодарили тогда мистера Глена за любезность. Вечером, когда мы спускались в лифте, Глен сказал:
— Очень неприятно, господа: кто-то сообщил в газеты о том, что вы сегодня в восемь часов двадцать минут будете смотреть «Оклахому».
Мы не придали значения замечанию мистера Глена: мало ли о чем здесь пишут газеты! Но он продолжал:
— Видите ли… Я не уверен… Но может быть…
Мы уже выходили из лифта.
— Что может быть, мистер Глен?
— Нет, ничего особенного… Но очень жаль, что это напечатано в газетах…
— Мистер Глен, никто из нас никаких интервью по этому поводу репортерам не давал.
Разговор продолжался уже на улице. Поднимая воротник и ежась под холодным ветром, Глен бормотал:
— Очень жаль все-таки…
— Да что, собственно, жаль? В чем дело?
— Нет, ничего особенного, господа… Просто я имею некоторые сведения… Там может быть демонстрация… Но вы не беспокойтесь, вас будут охранять полицейские…
— В кинотеатре полицейские?
— Да вы не беспокойтесь…
Мы стояли на тротуаре против гостиницы.
— Вы нас официально ставите в известность? — спросил, накаляясь, Борис Изаков.
— Нет… Но я имею сведения, — продолжал Глен, зябко поводя плечами.
Видимо, кому-то очень хотелось перед нашим отъездом на родину устроить что-либо похожее на скандал и тем самым испортить впечатление о нашей поездке у многих хороших людей, с которыми мы встречались во время путешествия по Америке. Нет, такого удовольствия этим невидимым, но все время ощущаемым господам мы не могли доставить.
— Мы не пойдем на «Оклахому», мистер Глен.
— Как хотите, господа… Как хотите…
Мы расстались. Глен пошел вдоль улицы, втянув голову в плечи. Мы молча смотрели ему вслед. Затем повернули и направились в номер к Борису Полевому. Он в этот вечер приводил в порядок свои дорожные записи.
…И вот наконец вечер на квартире одного из американских журналистов. Нас встретили как старых друзей.
— Майкл Голд, — представился седой худощавый человек, по внешнему виду которого можно было сразу определить, что ему не сладко живется. Еще бы! Этот любящий свою страну, широко известный в мире писатель, вместо того чтобы целиком отдаться литературному труду, вынужден работать на заводском конвейере.
Его тихая седая жена крепко пожимала нам руки:
— Рады, рады вас видеть…
Открылась дверь, и вошел коротко подстриженный голубоглазый человек.
— Альберт Кан, — сказал он. И опять внешний облик этого человека как-то совпал с нашим представлением о нем, с представлением о его острой публицистике, прямой и беспощадной в своей правоте.
Нас познакомили с Джозефом Норсом, бывшим докером, сейчас занимающимся журналистикой. Эдвин Смит написал на своей визитной карточке такие слова: «Смит хочет советский песи (пьесы) в переводе». Он подробно объяснил свое желание:
— Пришлите, пожалуйста, пьесы советских драматургов в переводе на английский язык. Я хочу познакомить американцев с вашей драматургией.
И вдруг в комнате возле низенького круглого стола все стихло.
— Эсланда Робсон, — сказала хозяйка дома.
— А где… он? — спросили мы тревожно Эсланду.
— Здесь, здесь… Он первый раз вышел из дому после болезни.
И вот в комнату вошел Поль Робсон с сыном Полем. Видно, что болезнь была нелегкой. Робсон похудел. Но он шел к нам мягкой, пружинистой походкой большого, сильного человека. Наконец-то мы его увидели!.. И потекла беседа возле круглого столика.
— Как чувствуете себя, Робсон?
— Уже хорошо, уже хорошо, — отвечал Робсон чуть гудящим, низким и таким знакомым голосом.
— Тяжелая была болезнь?
— Она прошла, значит, уже не тяжелая… Я старался работать во время болезни.
— Работать?
— Эта работа была для меня удовольствием… Когда я приеду к вам, мне хочется сыграть Отелло. Я учил эту роль. Вы помните?
В комнате на русском языке зазвучали проникновенные слова монолога Отелло:
Увидев, как внимательно слушают его, Робсон остановился:
— Остальное я дочитаю в Москве…