Анатолий Софронов – Время прощаний и встреч (страница 74)

Закончив речь, Даулинг подошел к нам и сказал:

— Предлагаю и сегодня театр. На Бродвее идет хороший спектакль о Томасе Море. Я слышал, вчера вы уснули в театре. Я предусмотрел это. Вот пилюли против сна, они дадут вам досмотреть до конца весь спектакль.

Погодин сразу согласился. А я не рискнул. Смалодушничал. Не поверил в силу противосонных пилюль. Кроме того, мне хотелось посмотреть, как нью-йоркцы будут принимать украинских танцоров, выступающих в Метрополитэн-опера.

…Утром за кофе Погодин сказал мне:

— Эх вы, драматург! Что же не пошли вчера со мной? Прекрасный спектакль, великолепный актер, играющий Мора. Я получил огромное удовольствие. Очень жалел, что вас не было. Умеют ставить спектакли и умеют играть. Конечно, в трактовке есть что-то такое… Но это же не во МХАТе, так что ничего, можно смотреть.

— Пилюли принимали?

— Забыл о них.

В этот день у нас было запланировано знакомство с городом. Автобус мчался по улицам. Стоял у светофоров и снова окунался в марево отработанного бензина. Было жарко и душно. Мы проехали по шумному, набитому веселыми ребятишками Гарлему. Тут было тесно, скученно. Старые, обветшалые дома с пожарными лестницами, выходящими на улицы.

— Это дома для бедных, — сообщил нам гид. — В этих домах живут негры, пуэрториканцы, филиппинцы, евреи…

Мимо мелькали пакгаузы, мясные и рыбные склады. Мы проезжали под гулкими мостами, возле набережных, где юноши играли в баскетбол и теннис. Возле Колумбийского университета во время короткой остановки вдруг оказались среди целой толпы битников с обезьяньими бакенбардами и козлиными бородками. Они держали лохматых девушек за руки. В уголках губ у девушек висели, словно приклеенные, сигареты.

— Пещерные люди, — пробормотал Погодин, косо смотря в окно.

Новый поворот автобуса вынес нас в каменное ущелье Уолл-стрита. Здесь мы застряли в узком квартале среди темных каменных громад, не имея возможности разъехаться со встречным автобусом.

— Зажал нас капитализм, — сказал Погодин, выходя на мостовую. — Вот, оказывается, где помещаются акулы Уолл-стрита.

Но акул на горизонте не было. Улица была безлюдна. Только молчаливые рабочие в комбинезонах мыли из брандспойта мраморные стены зданий, уходящих высоко в летнее, выморенное жарой нью-йоркское небо.

И опять новые кварталы. Небольшие домики. Маленькие кафе. Маленькие рестораны. Маленькие кинотеатры. На одном из них скромный рекламный щит: «Иван Грозный» Эйзенштейна. 2-я серия». В этих кварталах по вечерам встречаются литераторы, актеры, художники — малообеспеченная полуголодная нью-йоркская богема.

Вскоре мы подъехали к туристской Мекке Нью-Йорка — «Эмпайр стейт билдинг». Лифты возносят нас на площадку 86-го этажа. Здесь ветрено. Не чувствуется жары. Вокруг торчат каменные пальцы небоскребов. В голубом мареве струится Гудзон с перекинутыми через него мостами. Ползущие по улицам, как божьи коровки, пестрые автомашины…

…Роберт Даулинг делал все, чтобы наше пребывание в Нью-Йорке было интересным. Он пригласил нас на публичное празднование сорокапятилетия Кеннеди в Мэдисон-сквэр гарден. Под проливным дождем с грохотом и молниями ехали мы туда, едва поймав такси. Такси поймать в Нью-Йорке — нелегкая задача. Запомнилась в концерте на этом вечере Мэрилин Монро, вышедшая в розовом, плотно облегающем фигуру платье и поднесшая президенту торт с 45-ю свечами. Это было одно из последних публичных выступлений талантливой актрисы. Очень скоро она покончила с собой, затравленная голливудскими дельцами.

Концерт был большой и разнообразный. После концерта говорил Кеннеди. Где-то в конце выступления он в расплывчатых фразах сказал о необходимости преобразований в социальном обеспечении и медицинском обслуживании населения и о том, что Соединенные Штаты отстали в этих вопросах от других стран. Кеннеди казался утомленным. Поблагодарив актеров за участие в празднике, он сошел с ринга, на котором проходил концерт, и направился в первый ряд, где до этого сидел вместе с Джонсоном.

Погодин жадно приглядывался к окружающей нас публике. Уже по дороге к такси, шагая по омытому ливнем асфальту, он сказал:

— Нелегкая штука — быть президентом в этой стране… Сколько ихтиозавров сидело вокруг! Видели, как приняли его слова о реформах? Дадут ему за них!

Погодин не ошибся. Уже на другой день в нескольких газетах появилась резкая критика выступления Кеннеди.

А я сидел в тот вечер в Мэдисон-сквэр гарден и вспоминал первую встречу с Кеннеди осенью 1955 года. Это было во время поездки наших журналистов по Америке. Мы сидели с Фрэнком Клукхоном в одном из ночных клубов, в которых по вечерам собираются деловые, состоятельные люди.

Клукхон сказал нам:

— Видите танцующего светловолосого человека? Это Джон Кеннеди, возможный преемник Эйзенхауэра. Хотите, я познакомлю вас с ним?

И Клукхон отошел.

Кеннеди остановился и направился к нашему столику. Мы поднялись. Протянули друг другу руки.

— Это очень хорошо, что вы приехали, — заметил Кеннеди. — Вам будет любопытно посмотреть на Америку в эти дни. У нас растет большой интерес к России.

Мы сказали, что собираемся побывать в нескольких крупных городах Америки.

— Желаю вам интересного путешествия, — улыбнулся Кеннеди.

Снова заиграл оркестр, и он, поклонившись, отошел от нас.

Он был молод и, казалось, ничем не озабочен. А здесь, в Мэдисон-сквэр гарден, он стоял на ринге усталый, с уже чуть одутловатым, бледным лицом.

В воскресенье вся наша группа уехала в один из университетов, расположенных километрах в ста от Нью-Йорка. Мы с Погодиным и профессором отправились на Бродвей смотреть «Вестсайдскую историю». Картина была сделана по музыкальной пьесе, поставленной на Бродвее в 1957 году. В нашей прессе о фильме писалось уже немало. Никаких особых сюжетных открытий в нем не было. Но было что-то такое, что приковывало внимание зрителей. Авторы фильма взяли старый шекспировский сюжет «Ромео и Джульетты». Только происходило все в Нью-Йорке, рассказ шел о трагической любви американского юноши и пуэрториканской девушки.

Может, потому, что мы накануне исколесили на автобусе Нью-Йорк, посмотрели его окраины, кварталы с каменными громадами, грязные улицы, железные пакгаузы и гулкие мосты, то есть те места, в которых происходит действие этого фильма, картина произвела на нас сильное впечатление.

— Не хочется ехать в отель, — сказал Погодин, выходя из кинотеатра. — Зайдем в бар, пропустим по коктейлю. Какой коктейль вы можете предложить, Алеша? — обратился он к нашему гиду и переводчику.

— «Манхэттен».

— Звучит, — произнес Погодин. — Пошли.

Сидя в баре и потягивая через соломинку «манхэттен», Погодин говорил:

— Куда загнали любовь? На камни и пустыри. А она, как трава, из-под камня растет. Это — главное в фильме. Помните, что поет этот мальчик Тони, после того как зарезал в драке брата своей возлюбленной? Как там, Алеша?

— Я не помню дословно, но примерно следующее: «Где бы вы могли на земле найти место, где могли бы жить счастливо?»

— Вообще-то, Алешенька, такое место есть на земле. Это — место, откуда мы к вам прилетели… Но это, Алеша, не тема нашего разговора. — И, уже обращаясь ко мне, задумчиво произнес: — Главное в искусстве — показывать правду жизни. И еще: нельзя основному и любимому делу отдаваться урывками. Но что я имею в виду, скажу вам несколько позже. А пока могу сказать только одно: когда выберешься на горку, многое видится лучше, мелкими-мелкими кажутся всяческая литературная возня и копошение. В искусстве нужно многое: и одно, и другое, и третье… Нельзя, чтобы было только одно. Беспрекословно одно. Это нельзя. Это запрещается…

И снова визиты и встречи. Погодин вошел в ритм. В точно назначенное время он всегда был в фойе отеля. Вместе с ним мы отправились на прием к редактору и издателю журнала «Лук» мистеру Коулсу. Усевшись за низенький мраморный стол, Коулс сказал:

— В ближайшее время в Москву поедет группа редакторов влиятельных американских газет. По-моему, это хорошее дело… Я бы хотел этому всячески содействовать. Я ведь не первый раз был в Москве.

— Вы знаете, — сказал Погодин, — я писал своего Картера из пьесы «Темп» с одного американского инженера, принимавшего участие в строительстве Тракторного завода в Волгограде. И знаете, этот инженер уверял меня, что путь, который выбран Советским Союзом, приведет к победе. Кстати, я бы хотел задать вам вопрос. Я слышал, что наш Художественный театр должен приехать на гастроли к вам. Может ли театр привезти мои «Кремлевские куранты»?

— Думаю, что это возможно, если там нет прямых выступлений против капитализма.

— Там есть встреча Ленина с Уэллсом. Вы, наверное, знаете, что такая была?

— Да, слышал.

— Уэллс высказывал Ленину прогнозы, что Россия погибнет. Уэллс, как вы знаете, ошибся и позже признался в этой ошибке…

Коулса разговор, видимо, не очень устраивал.

— Поговорите с Даулингом, это его сфера занятий.

— Я поговорю, но, может, вы нам скажете, почему в ваших театрах не играют современных русских драматургов? Дальше Чехова никого не ставят. — Погодин вытащил блокнот. — Вот я вам зачитаю, каких американских драматургов играют у нас.

Коулс слушал не очень внимательно.

— А вы не скажете, почему из программы ансамбля украинского танца были изъяты современные танцы по мотивам якобы советской пропаганды?