Анатолий Софронов – Время прощаний и встреч (страница 71)

На углу одной из улиц Манхеттена мы зашли в цветочный магазин.

Продавец с удивлением смотрел на ранних покупателей, горячо спорящих на незнакомом ему языке. Выбор был сделан. Нежно-розовые георгины оказались в руках у Бориса Полевого. Мы снова зашагали по гулким улицам Манхеттена. Вот наконец и 24-я улица. Входим в подъезд многоэтажного дома, лифт молниеносно поднимает нас на семнадцатый этаж. Звонок. Открывается дверь. На пороге стоит женщина небольшого роста, в очках.

— Прошу, прошу… Мы вас ждем, — говорит она по-английски.

В передней снимаем плащи, входим в комнату. Простая мебель, диван и несколько потертых мягких кресел. Одно из них стоит около окна. Утреннее солнце косыми лучами освещает его.

— Госпожа Войнич сейчас выйдет… Вы очень ранние гости, — говорит встретившая нас компаньонка писательницы госпожа Энн Нил.

Мы улыбаемся — да, действительно ранние.

Взгляд останавливается на портрете, висящем около окна в темной деревянной раме. Мужчина в черной одежде, с острыми волевыми чертами лица стоит, опершись левой рукой о каменную ограду. За спиной его контуры далеких деревьев, легкие облака на небе… Но чувствуется, что и эти деревья, и туманный абрис леса, и облака не имели значения для художника, он не старался выписать их в деталях; главное было в человеке, в его мужественных и в то же время скорбных глазах.

Послышались легкие шаги. В комнату вошла Лилиан Войнич. Опершись на палочку, чуть прижмурившись, она осмотрела нас быстрыми глазами.

— Извините за столь раннее нашествие, — сказал Полевой, передавая цветы. — Это от советских писателей и журналистов.

Мы все сердечно пожали руку автору замечательной книги.

Войнич села на диван, на свое любимое место. Над диваном висел чей-то карандашный рисунок — портрет писательницы, видимо выполненный недавно. Компаньонка Войнич принесла старую фотографию — снимок писательницы, сделанный в 1887 году, в пору, когда она жила в России. Фотография пожелтела, но сохранила облик молодой Войнич. В покрое одежды что-то хорошо знакомое — в такой строгой и скромной одежде ходили героические женщины России, посвятившие свою жизнь борьбе за народное дело.

И еще одна фотография оказалась в наших руках — портрет Степняка-Кравчинского с надписью: «Лилиан Буль (девичья фамилия Войнич) на память 19 февраля 1890 г.». И оригинал его письма, относящийся к этому же времени, с такими словами: «Ах, Лили, если бы вы знали, как хороши ваши описания природы!» И еще: «Вы непременно должны попробовать свои силы на писательстве». В письме Степняка-Кравчинского много ободряющих слов; чувствуется, что он действительно видел в ту далекую пору в Лилиан Буль будущую писательницу и советами пытался помочь ей выйти на этот нелегкий, но благородный путь.

— Мы с сестрой в Лондоне называли Степняка-Кравчинского опекуном, — говорит, улыбаясь своим воспоминаниям, Войнич. — Мы были значительно моложе его, может быть, поэтому. Он очень нам помогал советами в жизни… А когда мы не виделись, он много писал мне.

Писательница замолкает и снова оглядывает нас, словно желая увидеть, похожи ли мы на одного из своих мужественных предшественников.

— Я знала Кропоткина и встречалась с ним. А когда жила в России, хорошо знала семью народовольца Караулова. Когда он был арестован, я на некоторое время получила разрешение носить ему пищу в тюрьму на Шпалерной. Арестантская пища была очень зла. Пищу для передачи готовили в семье одного генерала; в этой семье были люди, симпатизировавшие Караулову. — Войнич закрывает глаза. — Не помню, кто именно, но были…

Она берет у Полевого блокнот и, вспоминая, набрасывает расположение тюремных камер.

— В заключении находились не только политические, но и уголовные. Я была тем человеком, который посещал и политических и уголовных. Надо сказать, что уголовные были не всегда добрыми людьми. — Войнич снова улыбается. — Они не знали, кто я такая… Но там был очень милый старичок-тюремщик, который сопровождал меня, боясь, что кто-нибудь обидит меня… Но меня не обижали… Одно только было неприятно: иногда приходилось ожидать по три-четыре часа.

Далекие, далекие воспоминания… Войнич говорит медленно, тщательно выговаривая русские слова, но иногда она начинает говорить по-английски и тогда вслушивается в слова перевода.

Нам очень интересно узнать, как писался роман «Овод». Мы спрашиваем об этом. Войнич вздыхает:

— Я не знаю, как вам сказать. Право, сама не знаю. Очень трудно объяснить, как это происходит. Если бы кто мог объяснить? — словно спрашивает она нас. — Я не могу точно сейчас сказать.

Мы чувствуем, что писательница волнуется: прошло столько лет, столько событий, столько встреч… Разве можно объяснить вот так, сразу? Вдруг, обернувшись к окну, Войнич говорит, указывая на портрет человека в черной одежде:

— В молодости я была в Париже. Я увидела этот портрет, он принадлежит итальянскому художнику, относится к шестнадцатому веку. Он мне понравился. Внешние черты Артура взяты мной с этого портрета. — Войнич смотрит на портрет; и опять в глубоких ее глазах проходит тень воспоминаний. — Очень трудно объяснить, как это происходит, — повторяет она, — очень трудно…

На столе лежит четырнадцатый номер журнала «Огонек» за 1955 год со статьей Е. Таратута «Роман «Овод» и его автор».

— Неужели в Советском Союзе так интересуются моей книгой? — спрашивает Войнич.

— Очень! — отвечаем мы чуть ли не хором. — Это одна из самых любимых книг нашей молодости.

— А я думала, что после этого издания в России других не было. — Войнич показывает нам маленькую книжку: год издания 1913-й, издательство «Польза», «Универсальная библиотека».

Мы рассказываем писательнице о том, сколько было изданий ее книги в Советском Союзе, о том, что роман инсценирован и по нему создана кинокартина…

Войнич слушает нас, тихо покачивая головой. Полуприкрытые глаза ее устремлены в окно, на железные крыши домов, по которым гуляет холодный нью-йоркский ветер.

— Спасибо, спасибо! — говорит она нам. — Спасибо!

Мы просим написать несколько слов, адресованных советской молодежи. Помогаем Войнич пересесть к столу. Она достает очки. Под руками не оказывается бумаги. Войнич медленно записывает слова привета в записную книжку нашего товарища.

Мы просим разрешения у Войнич сфотографировать ее, фотографируемся вместе с ней.

Наступает момент прощания. Лилиан Войнич, опираясь на палочку, стоит посреди комнаты. Солнце уже поднялось высоко, комната освещена его лучами. В лучах этого света и остается в нашей памяти Войнич, автор замечательной книги, заронившей в сердца миллионов молодых читателей благородный свет мужественной борьбы за правду и счастье человечества.

Молча мы выходим на улицу и, взволнованные, стоим несколько минут у подъезда высокого серого дома. Свистит осенний пронизывающий ветер, перебрасывая с тротуара на тротуар смятые рекламные бумажки и обрывки нью-йоркских газет.

МЫ ПОЕМ С ПОЛЕМ РОБСОНОМ

О том, что Поль Робсон тяжело болен, мы узнали в здании Организации Объединенных Наций. Мы бродили по этому красиво отделанному зданию, рассматривая залы. Задержались в зале Совета Безопасности, возле большого панно, выполненного норвежским художником Пьером Крогом. Панно изображало людей, проходящих через тяготы войны и наконец обретающих покой и мир. Все темное было изображено внизу, все светлое — наверху. Острую, несколько угловатую манеру Пьера Крога можно было сразу узнать — мне довелось два года назад видеть его талантливые работы в огромных залах ратуши в Осло и в норвежских музеях. Творчеству художника присуще глубокое проникновение в человеческие характеры, пристальное внимание к подробностям людской жизни.

Нас окружили фотокорреспонденты нью-йоркских газет.

— Подойдите ближе к картине. Умоляю вас! — шумел фотограф.

— Вы опять выкинете какую-нибудь штучку!

— Честное слово, нет! — воскликнул репортер, направляя на нас фотоаппарат.

Дело в том, что на Уолл-стрите один из репортеров сфотографировал нас возле дорожной таблички: «Движение только в этом направлении». Стрелка указывала на Уолл-стрит. Снимок появился в одной из газет. Мы очень смеялись над этим фототрюком. Наивные люди! Если бы так просто и легко выполнялись желания людей, сидящих в банковских конторах, на которые указывала стрелка! Прямо скажем, тяжел хлеб фоторепортеров в Америке…

Щелкнули фотоаппараты. Мы отправились дальше. Зал Совета по опеке. Зал Экономического и Социального совета. Зал Генеральной Ассамблеи…

После осмотра здания ООН иностранные корреспонденты, аккредитованные при Организации Объединенных Наций, попросили нас ответить на некоторые вопросы. На этот раз пресс-конференция шла, что называется на нашем журналистском языке, «прилично». Самым «острым» был вопрос:

— Что вы можете сказать о безработице в США?

Ответил Валентин Бережков:

— Видите ли, мы живем в гостинице «Уолдорф-Астория»…

Аудитория ответила смехом. Ответ оказался удачным. Отель «Уолдорф-Астория» считается в Нью-Йорке лучшим, там останавливаются бизнесмены, дельцы, кинозвезды, иностранные делегации и просто богатые туристы.

И в этот момент мы увидели стоящую в стороне смуглую женщину с черными, смоляными волосами, тронутыми сединой. Она улыбалась нам. И хотя никто из нас раньше не встречал ее, мы сразу поняли — это жена Поля Робсона, Эсланда.