Анатолий Софронов – Время прощаний и встреч (страница 40)
Не уверен, что Княжко и есть центральный образ в романе Бондарева, если писатель вообще задавался целью писать центральный образ. По всем данным, все же главным образом «Берега» является писатель Вадим Никитин. Но когда мы думаем о Княжко, то видим, как много необычного принес он в литературу, — столько в нем каких-то особых черт нашего времени, именно нашего, и вместе с тем того времени, которое проложило мосты к нашим дням от суровых и ликующих дней окончания войны.
Как мне представляется, образ Княжко станет дорог не только советским читателям, этот чистый образ увлечет и тех читателей, которые будут читать роман Бондарева на многих языках мира. Здесь, пожалуй, нелишне будет привести одно определение — определение существа того, что, может быть, и не было написано впрямую на наших знаменах во время войны, но что было ядром и сущностью нашей войны: великий гуманизм тех, кто сражался с фашизмом. Может быть, наиболее ярким в этом отношении является образ лейтенанта Княжко, к которому еще многие и многие будут возвращаться и сравнивать его не только с героями романа Бондарева. Только хотелось бы, чтобы сравнения эти не шли в ущерб ни одному герою «Берега».
Ну и, конечно, перед нами в центре сам Никитин. Лейтенант Вадим Никитин. Для нашей современной советской литературы — образ в общем-то даже типичный именно тем, что в нашу литературу после войны пришли и в прозу и в поэзию как раз вот такие «лейтенанты», которые сейчас сделались многими рангами выше, если исчислять их литературное значение военными званиями. Образ Никитина для меня, для читателя, чрезвычайно близок. Не могу сказать, что во всем ясен, но близок. Не просто юношами такие Никитины уходили на войну, и не просто возвращались они с нее. Что-то большое они оставляли на войне и многое, очень многое приобретали. Какая-то боль оставалась в сердце у каждого из них, так же как и у Никитина. Мир чрезвычайно широк, богат, противоречив, объемен. В этом мире меньше всего можно пользоваться схематическим отношением друг к другу, к друзьям и даже к врагам. Никто из нас не может знать, как поведут себя те или иные, с которыми мы общаемся, особенно на международной арене. В некоторых статьях промелькнули утверждения, что Никитин, дескать, где-то не очень ясен, где-то в дискуссиях не очень точен. Но ведь литература — это не отшлифованная, отредактированная стенограмма. Можно поставить себя на место писателя Никитина во время зарубежных дискуссий. Одно дело, если ты произносишь заранее написанную речь, а другое — когда в дискуссии приходится сражаться, когда ведешь спор не только с друзьями, но и с противниками, с идейными противниками. Как известно, в наше время это тоже сражение. Пожалуй, второй смысл аккуратно отредактированной стенограммы несет в романе на себе литератор Самсонов. Ему не позавидуешь. Он все знает: как себя вести, где и что говорить. А ведь это просто невозможно: все знать заранее, сам никогда не зная, как отнесутся к тебе те или иные оппоненты. С нами всегда правда, большая, настоящая; она неотделима от нас, она с тобой, она у тебя в душе. Но бывают такие повороты и такие люди, которых, не уступая им ни миллиметра в идейных позициях, не всегда следует обижать горделивой прямотой.
Вспоминаю одну из встреч в Дортмунде, в ФРГ. С нами происходило что-то похожее на то, что описано Бондаревым в третьей части романа. Мы знали, что во время дискуссии за столом с нами сидели далеко не единомышленники, были очень разные люди, некоторые из них работали на станцию «Свобода». И вместе с тем за этим же столом были люди, которых мы не хотели обидеть ни при каких условиях, потому что они стремились узнать правду, услышать ее из наших уст.
Вспоминаю Хельсинки. Как-то мне пришлось выступать на одной из встреч. Меня предупредили: будут друзья. А мне задавали такие вопросы, от которых я все больше с недоверием смотрел на аудиторию. Сыпались «провокационные вопросы». В конце встречи ко мне подошел один из организаторов встречи и сказал: «Не удивляйтесь, товарищ Софронов, здесь были все друзья, они вам задавали те вопросы, которые им задают в тех местах, где они работают. Если вы обратили внимание, они записывали ваши ответы для того, чтобы потом воспользоваться ими».
Конечно, эти эпизоды вроде бы и не имеют непосредственного отношения к роману Бондарева «Берег». И все же смею утверждать: имеют. Ибо литература — это, прежде всего, изображение жизни. А в данном, конкретном случае — не только жизни героев романа, но и личного опыта, жизненного и политического опыта писателя Юрия Бондарева, поднявшегося с романом «Берег» на новую вершину творчества. Вспомним: Никитин был на войне артиллеристом. И не случайно в его памяти все тонкости этой военной профессии, да и психологические ее тонкости, все остались.
…И все же — что такое «Берег»? «Берег» — жизнь, обернувшаяся берегом смерти, потому что это свой берег, тот, без которого нельзя жить и от которого даже в самых тяжелых обстоятельствах невозможно оторваться. Невозможно оторваться, постоянно помня и учитывая глубокие пропасти, которые все еще разводят людей в разные стороны, в полярные друг другу направления. Разводят даже тех людей, которые, казалось, по всем человеческим данным, по всем их эмоциям должны были быть вместе и только в этом случае уметь выстоять. Не погрешу против истины: такими людьми могли быть Никитин и Эмма Герберт…
Чуждый исторической сентиментальности, Бондарев рассудил иначе.
Можно было бы сказать, что ему было у кого учиться. Но мы не скажем этого, ибо Юрий Бондарев настолько большой, самобытный и глубокий писатель, что опровергать что-либо в романе или ставить под сомнение — напрасный труд.
Одно можно сказать: роман «Берег» захватил читателя. Роман будет жить долгой жизнью, помогая настоящим и будущим поколениям читателей познать глубины психологии героев Великой Отечественной войны, все более, с течением безжалостного времени, уходящих в Бессмертие.
СУЩНОСТЬ СЛОЖНОСТИ
В поэзию входят по-разному. Поэзия — такое широкое поле, где произрастают самые разные представители поэтического мира. И кажется порой, что это даже и не поле, а сад, в котором поднимаются и молодые поросли, и стоят уже старые, мощные дубы и тополя, с глубоко ушедшими в землю корнями.
С именами талантливых поэтов у нас часто связывается та или иная область или край родины. Вот уже несколько десятилетий в русской советской поэзии плодотворно работает талантливая поэтесса с очень своим, непохожим на другие, голосом, со своим тембром поэтической речи. Все в ней по-своему, несмотря на то, что стихи у нее разные, написанные на различные темы и события, связанные с многообразными проявлениями человеческой души.
Если говорить о Сибири, особенно об Урале, то у каждого из нас возникает свое представление об этом красивом, могучем, гордом, богатырском крае. И как-то всегда кажется, что поэт, представляющий Урал, должен говорить обязательно громко, приковывая этим всеобщее внимание. В этом есть и своя закономерность. Но поэзия вносит свои поправки в обычные и, я бы сказал, схематичные человеческие представления. Так вдруг в уральской поэзии появился и прочно вписался на веки вечные прекрасный эпический поэт Борис Ручьев, поэмы которого славят горную уральскую землю, они наполнены глубокой человечностью и нежностью к людям и являются, пожалуй, в советской поэзии единственной уральской поэтической летописью, если, конечно, не считать глав из поэмы «За далью — даль» Александра Твардовского. И рядом с ним Людмила Татьяничева — другой поэт, тоже очень уральский, со своим особым видением мира, со своими красками.
Когда я — и ранее внимательно следивший за стихами Татьяничевой — вновь и вновь перечитывал их, я невольно находил черты сходства Татьяничевой с другими советскими поэтессами. Но это только, пожалуй, на первый взгляд.
Каждый поэт живет как бы в одном большом измерении. Но в это большое измерение, в то общее, в чем он живет, — составной частью входит и та земля, на которой он вырос, которая дала ему жизнь.
В нашей советской поэзии много удивительных примеров щедрого рождения талантов, на, казалось бы, территориально не так уж большой земле. Смоленщина — поэтичный край. Только за последние четыре десятилетия она дала миру трех самобытных больших, талантливых поэтов. И первый из них — Александр Твардовский. За ним — Михаил Исаковский и очень интересный, по-своему пропевший песню, поэт Николай Рыленков.
Но смоленская земля, давшая им жизнь, была все же только первым рубежом, на котором поднялись эти поэты, а затем — и Александр Твардовский, и Михаил Исаковский — стали поэтами всенародными, ибо стихи и поэмы Твардовского и песни Исаковского задевали самые сокровенные струны человеческих душ нашего народа.
…Когда перелистываешь книги Людмилы Татьяничевой, страницу за страницей, вчитываешься в строки ее стихов, видишь ту землю, на которой впервые она сказала свое поэтическое слово. Поэтому и чувствуешь, что каждое стихотворение Татьяничевой словно омыто уральскими бурными реками, расцвечено яркими северными красками, напоминающими горные самоцветы, — щедрые примеси железа, золота и всяких других полезных ископаемых, которыми так богата уральская земля. И кажется, что эти реки и эта земля, неутомимый труд несравненных уральских мастеров, насытили поэзию Людмилы Татьяничевой большим содержанием, образностью, мыслями, присущими прежде всего главной и основной, я бы сказал, теме поэзии Людмилы Татьяничевой — теме России.