Анатолий Софронов – Время прощаний и встреч (страница 42)
Не знаю, как молодые поэты, но поэты зрелого возраста, вероятно, с особой остротой чувствуют притяжение к родной земле. Пусть многое пройдено, десятилетия уже за спиной и ты живешь совершенно иными измерениями. Но нет. Все как было, все как прежде и все туда же обращены твои глаза и твое сердце! Думается, это особое качество поэзии. Она была такой всегда еще от первых своих истоков, от крестьянских поэтов, от Кольцова, от Никитина, а затем уже от Некрасова, Лермонтова и, конечно, от Пушкина. Вся она уходила в родные пределы, и то, что выражается порой в стихах зрелых поэтов, как определенная сокровенность, не является ни учебой, ни повторением поэтов предшествующих, а диктуется сердечной необходимостью. Мы все испытываем власть родной земли, власть кровного родства.
И вот — снова Урал. Но Урал современный:
Надо же было найти такое сравнение тайги с дикаркой! Очень точно и очень просто.
В годы войны Урал являлся великой кузницей. В бессонных его цехах ковалась Победа. Непрестанным потоком шли к фронту танки, снаряды, боевое оружие. Все это осталось не просто свидетельствами очевидцев, но и как вечный подвиг всего народа. Поэтому совершенно естественно, что продолжение военной темы является одной из главных и глубоко трагедийных тем поэзии Людмилы Татьяничевой. И какие-то совершенно свои, новые и вместе с тем глубоко трогающие сердце строки ее стихов, насыщенных огромным чувством, образностью и мыслью.
Глубоко трогает и стихотворение «Красный клен у окна».
Меня не раз удивлял лаконизм Татьяничевой. Я бы сказал — жестокий лаконизм, но скорее концентрация чувства, а не аскетичность, при всей удивительной точности, образности. Сам по себе аскетизм глубоко чужд Татьяничевой. И лаконизм рождает иногда предельно выразительные строки в ее гневных стихах, стихах о тех, кто предал свою землю, о тех, кто недостоин уважения товарищей и любви матери. Здесь уже гнев переходит и в сарказм, заставляя неожиданно увидеть Татьяничеву совершенно с другой стороны.
И вместе с тем такие стихи, как «Раненый лось», как «Собака плачет», «Волчонок». В них — все новые и новые грани творчества Татьяничевой, творчества насыщенного, разностороннего.
Поэзия Татьяничевой представляется мне каким-то удивительным, чувственным миром открытий совершенно новых духовных богатств людей, прочно стоящих на щедрой земле и украшающих эту землю своим трудом. Я все время чувствую какую-то особую заботу и боль за тех, о ком пишет Татьяничева. Но не только боль. И восхищение, и радость за них, особое преклонение перед душевной красотой и неиссякаемой творческой энергией этих людей.
Называя эту статью «Сущность сложности», я, как мне кажется, ответил на это название определением самой Людмилы Татьяничевой. И все же какова сущность сложности поэзии Татьяничевой? Когда вникаешь в ее стихи, в которых тот или иной поэт, вытягивая сам себя за уши, все старается прихватить в свои соавторы то Пушкина, то Есенина, то Маяковского, думая, что читатель у нас так прост и так доверчив, что не сумеет отличить действительного Маяковского от того, кто рядится в его продолжатели. Но поэзия — это богатый сад, и цветы поэзии самые различные, яркие и менее яркие и порой даже незаметные, но прекрасные своей неповторимостью и незаменимостью своих красок.
Можно было бы, наверное, и обойтись без этих сравнений Татьяничевой, они, во всяком случае, ничего особого не прибавляют. Но обойтись без них было бы, наверно, трудновато, потому что вся структура поэзии Татьяничевой — внешне и не громкая, но вместе с тем звучит многоголосо, напоминая глубокую органную музыку. И в большой антологии советской поэзии ее творчество занимает достойное место.
В книге стихов Людмилы Татьяничевой «Пора медосбора» помещено ее обращение к читателю: «Дорогой мой читатель! С волнением я обращаю к тебе слово сердечного привета, потому что книга эта каждой своей строкой — обращена к тебе. И если она окажется для тебя доброй собеседницей, я буду безгранично рада…»
Думаю, что эти строки не случайно написаны Татьяничевой. Именно каждая ее строка адресована читателю, читателю умному, сердечному…
Большой путь пройден Людмилой Татьяничевой — путь, характерный для поколения комсомольцев 30-х годов: завод, рабфак, многие годы работы на Магнитке. Настойчивые пробы творческих сил. Литературный институт — таковы истоки. А потом пришло широкое читательское и общественное признание… Путь поэтический и общественный, в котором лейтмотивом звучат строчки: «Я без Урала не могу». И еще: «Мне бы только суметь, мне бы только успеть о России моей полным голосом спеть…»
И сумела уже спеть, и успела. Но песня еще продолжается. И это самое главное в настоящей жизни поэта.
ЕВГЕНИЙ ПОПОВКИН И ЕГО «ТАВРИДА»
Весной 1967 года я упросил Евгения Поповкина дать мне почитать то, что он сам назвал романом «Таврида». Откровенно говоря, все его друзья тревожились длинному периоду писательского молчания, хотя и знали, что Поповкин работает, берет «творческие отпуска», выезжает время от времени в Крым, в те самые места, которые он так хорошо знал.
Нельзя сказать, что Евгений Ефимович в последние годы не печатался. Изредка публиковались его рассказы, в том числе и такие, как «Стреляный петух» и особенно превосходный рассказ «Как выбирали Катерину», настоянные на добром народном юморе, с забавной ситуацией, подсмотренной в жизни. Печаталось несколько отрывков из «Тавриды». Поездки в Грецию и во Францию также не прошли бесследно. В «Огоньке» были напечатаны интересные записки «Под древним небом Эллады». В журнале «Москва» — дневник путешествия по Франции. Одним из первых писателей Поповкин улетел в Ташкент, только что переживший землетрясение, и вскоре же опубликовал в «Огоньке» очерк о людях города, насыщенный драматическими подробностями только что свершившейся трагедии, не приукрашивая в нем ничего и не умаляя подвига жителей столицы Узбекистана.
Мы знали, сколько времени отдавал он журналу «Москва», в котором проработал десять лет… Знали, но с тревогой видели, как минуют месяц за месяцем, год за годом, а большая книга все еще не появляется. Когда дружишь, когда знаешь все друг о друге, а тем более когда не остаешься безучастным к тому, что твой товарищ задумал, особенно тревожишься, беспокоишься.
Евгений Ефимович был знаком мне как журналист ростовской газеты «Молот», и я однажды очень удивился, когда вдруг этот симпатичный и общительный человек издал перед самой войной роман «Большой разлив». Роман был издан в Ростове-на-Дону. Издан не очень большим тиражом, широкой известности в ту пору он не получил. Поповкин был призван в Красную Армию.
Вначале работал редактором художественной литературы Воениздата, а когда началась Великая Отечественная война, был направлен по собственной просьбе в Действующую армию и назначен редактором армейской газеты Северо-Западного фронта. Еще в конце войны он начал новый роман «Семья Рубанюк». Долго и кропотливо его писал. Работал в Крыму и Симферополе. Укрывался от шумной писательской жизни в укромных местах, в селах, в пустынных зимой крымских домах отдыха и писал, писал, писал…
Так появилась «Семья Рубанюк», произведение многоплановое, широкое, полюбившееся читателям, сделавшее Евгения Поповкина не просто автором романа, промелькнувшего в пестром калейдоскопе имен и фамилий. Роман был опубликован в журнале «Октябрь». Тут будет уместно вспомнить Федора Ивановича Панферова, всегда умевшего поддержать молодого литератора не только словом (хотя и это не так-то уж мало), но и делом. Было естественным обращение Поповкина именно в «Октябрь». Журнал всегда искал и тщательно работал с молодыми писателями, поддерживал их, а в случае нужды умел и защитить их от нападок формалистической критики. Я не знаю всех подробностей работы Федора Панферова над редактированием романа «Семья Рубанюк» — подробности эти во время наших встреч с Поповкиным как-то ускользали, — но помню, отлично помню Поповкина, носившего тогда еще форму полковника, уезжавшего после очередной встречи с Панферовым в Симферополь. Писатель говорил нам: «Надо еще поработать, Федор Иванович прав. Главное, что и он и вся редакция меня поддерживают». Поповкин уезжал, проходило несколько месяцев, он возвращался в Москву и отправлялся в журнал «Октябрь». Так роман «Семья Рубанюк» появился в свет и был удостоен Государственной премии третьей степени. Сейчас в этих степенях разбираться уже трудно. Некоторые литературные произведения, удостоенные и более высоких степеней, как-то стушевались, ушли в песок истории, но роман «Семья Рубанюк» живет и сейчас.