Анатолий Софронов – Время прощаний и встреч (страница 37)
И в этом же спектакле роль жены председателя колхоза Евгении Березиной играет Людмила Горбачева. Играет словно бы и не так, как было задумано у меня, как было сыграно другими актрисами, но играет настолько по-своему, настолько человечно, во много раз выше и лучше того, что было задумано и написано мною, придавая этой роли всем исполнением такую глубину, о которой любой из нас, драматургов, может только мечтать…
Так вот, женщина, образ женщины… Сейчас я для Галины Карелиной и Людмилы Горбачевой пишу новую пьесу. Они очень разные, эти актрисы. И я вижу их, этих двух актрис, в своей новой пьесе. Они уже сделали для меня огромное дело. Жизнь дала мне материал, они дали образы. Возможно, они даже и сыграют эти роли, но, наверно, будут играть не так, как я пишу, как задумал, а найдут что-то свое, особое. Такова извечно власть таланта.
Мне, в общем, повезло в жизни. Когда-то мои пьесы ставили Юрий Александрович Завадский, Алексей Денисович Дикий, Рубен Николаевич Симонов, Борис Андреевич Бабочкин, другие талантливые режиссеры. В последние годы судьба меня свела с такими превосходными художниками театра, как И. О. Горбачев, В. И. Ненашев, С. К. Смеян, Л. С. Рудник, Б. Г. Голубовский, М. А. Куликовский, Я. С. Цициновский и другие.
Жизнь драматурга — это вечный поиск. Поиск характеров, поиск сюжета, которые дает сама жизнь.
Надо знать жизнь, пытливо искать все интересное в ней, отбирая то, что тебе нужно, не уходя ни от плохого, ни от хорошего. А когда во всем разберешься, можно садиться за письменный стол, на котором лежат чистые листы белой бумаги.
ВЕРНОСТЬ ГЕРОЯМ
ВЕРНОСТЬ ГЕРОЯМ
Странный отъезд, а точнее, отлет выдался у нас с Юрием Бондаревым из Амстердама. Впрочем, не только отъезд, но и само наше появление в Голландии. Было это уже несколько лет назад, когда в Союз писателей пришло приглашение не то на литературный фестиваль, не то на встречу голландских литераторов с советскими писателями. Мы ответили согласием, но, пока собирались к отлету и оказались на амстердамском аэродроме, что-то случилось такое, из чего, едва мы сделали первые шаги по голландской земле, стало ясным, что никакой встречи, никакого фестиваля в Голландии нет, все отменено. Сказал нам об этом Роб Роземунде, один из организаторов предполагаемой встречи. Аэродром в чужой стране — не чужой порог, перешагнув который, можно мгновенно вернуться восвояси. Поэтому мы и остались в Голландии на четыре дня. И не жалели. Встречи с литераторами все же состоялись. Понаблюдали мы и мелководное устье Рейна. Ужаснулись страшнейшим по бесстыдству картинам ночной жизни Амстердама. Побывали на художественных экспозициях. Увидели впервые подлинник «Ночного дозора» Рембрандта. Дали несколько интервью. Одним словом, ни один час не пропал даром, все четыре дня были заполнены до краев. Мне же было чрезвычайно интересно впервые быть вместе с человеком, вошедшим в писательскую когорту уже в послевоенное время, но прошедшим военную школу в артиллерии в суровых боях под Сталинградом.
Для поколений наших литераторов тринадцать лет разницы — довольно большой срок. Когда началась война, Бондареву было всего 17 лет. В 1942 году он хлебнул полной мерой, двумя горстями горечь отступлений и вместе с тем познал сладчайшее чувство незыблемости своей земли на тех километрах и метрах, где захлебнулись, не продвинулись дальше вперед стальные чудовища Манштейна, укрощенные в сталинградской степи такими же юношами, каким был и сам Юрий Бондарев и его товарищи. До этого они (именно они) не знали еще, что такое победа. Одна победа уже была, важная и незабываемая. Победа под Москвой в декабре 1941 года. Она была и не могла уйти из памяти. Но здесь все же было все другое — была степь. Были мороз и ветер. Были артиллерия и противотанковые ружья. А главное — безумная храбрость. Те, кто остался жить после этой битвы, уже не могли никогда сдать сердцем, чувствами, идеями. Это было не только крещение огнем и сталью, но и рождение нового душевного качества, когда из почти мальчишек, минуя юность, люди становились мужчинами и, пусть с горечью и памятью о погибших, уходили навсегда в иные просторы жизни.
Может, я ошибаюсь, но, думая о творческом пути Юрия Бондарева, я никак не могу уйти от мысли, что и писатель такого высокого мужества, каким является Бондарев, мог родиться так же там, в сталинградских степях, как и рождались те, кого командармы награждали, удивляясь про себя их беззаветному геройству, там же, на безмолвном поле боя, которое с равным успехом можно было называть и полем смерти, и полем славы.
…А улетали мы все же из Амстердама странно, не потому, что не состоялись встречи, согласно присланным приглашениям, а потому, что в аэропорту вертелся какой-то горемыка фоторепортер из местной газеты; вертелся возле нас, время от времени отзывая Роба Роземунде и что-то его спрашивая. От нас не могла укрыться некая смущенность нашего провожающего. Помнится, кто-то из нас спросил Роба: а что, собственно, этому горемыке нужно?
— А вы не рассердитесь? — вопросом на вопрос ответил Роб.
— Нет, конечно.
— Он ждет, не попросите ли вы вместе или один из вас политического убежища, — сказал все же несколько смущенно Роб.
Трудно было принять всерьез эту глупость. Кажется, именно в эту пору исчезли несколько окололитературных типов. …Я посмотрел на Бондарева — лицо его не выражало ни гнева, ни удивления. Но было в его глазах что-то такое,
Мы всегда достаточно ярко и даже зримо для себя представляем, что значат становление писателя, его поиск самого себя, его дорога. Стараемся иногда подстроить, примерить «под себя», под свои мерки и свои представления писателя, который как раз именно в эти мерки и эти представления не входит, да и войти не может, ибо у него и талант иной (именно талант, а не способности), и мир он видит по-своему, и опыт жизни совсем иной. Думая последние годы все больше о Юрии Бондареве, я как-то не могу назвать его точных «прародителей». И вместе с этим не могу для себя не отметить какую-то, может порой и жесткую, его пытливость и человечность. Надо очень любить человека для того, чтобы на поле боя отнестись так безжалостно к героям «Горячего снега», не боясь обвинений в объективизме. Но бондаревский объективизм очень субъективен, ибо он судит о людях не только по их воинскому подвигу или месту в жизненной позиции, но и по объективному значению и самого человека, и его подвига, и его места в жизни.
В издательстве «Советская Россия» в серии «Писатели о творчестве» вышла книжка Бондарева «Взгляд в биографию». Читать эту книгу чрезвычайно интересно, так как именно в ней, пожалуй, больше, чем в критических и литературоведческих работах о творчестве писателя, он сам приоткрывает не только завесу над тем, что ему как одному из самых крупнейших и талантливых писателей современности свойственно, но и рассказывает о чем-то таком, что выходит далеко за пределы обыкновенного литературного творчества. В этой небольшой книжке есть открытия не просто литературные. Не могу не привести слова Юрия Бондарева из его статьи «Моим читателям»:
«Если бы кто-нибудь из писателей-фронтовиков, вследствие усталости от прошлого двадцатилетней давности, заявил нам, что с памятью о войне покончено, что он, этот писатель, не желает помнить и знать о трагических годах недавней истории, не хочет тревожить себя воспоминаниями, а хочет лишь жить, отрезав прошлое, и наслаждаться сиюминутным покоем, то никто не осудил бы его за усталость. Его осудили бы за предательство памяти всех павших на полях сражений.
Почему мы снова пишем о второй мировой войне? Не потому, наверное, что слабость рода людского — боязнь смерти, и не потому, что инстинкт самосохранения господствует над разумом. Нет, мы помним о войне потому, что человек — величайшая ценность данного мира, а его мужество и свобода его — это освобождение от страха, от зла, которые разъединяют людей».
Превосходна и другая статья писателя — «Герой из повести», в которой, собственно, почти нет размышлений о творчестве, а есть неистребимая пытливость писателя к угадыванию людей. В статье рассказано о том, как писатель встретился с капитаном Владимиром Павловичем Ластовским, ныне работающим слесарем-механиком по ремонту тепловозов. Один из журналистов по телефону спросил Бондарева, знакомо ли ему имя Ластовского, чрезвычайно напоминающего одного из героев повести «Батальоны просят огня».
Писатель ответил, что ему это знакомо, но все равно он готов с ним встретиться. И вот:
«Он сидел напротив меня за столом, еще по-молодому телесно крепкий, серебристо тронутый сединой, с большими, какими-то добрыми руками (на которые я почему-то все время смотрел), не без достоинства сдержанный, только будто нечаянная улыбка делала его крупное лицо несколько даже задорно-детским, и рассказывал о давних и жестоких боях на Днепре».
Подробно и неторопливо рассказывал Ластовский Бондареву о том, как погибла почти вся усиленная рота, которой он командовал: из 140 человек погибли 133. Сам по себе этот рассказ, который в журналистике обычно имеет один распространенный эпитет «бесхитростный», является сгустком драматичнейших и кровавых событий. Прост и безыскусен был рассказ Ластовского, сообщившего Бондареву о том, что один журналист сказал ему, что о подобном он книжку написал…