Анатолий Софронов – Время прощаний и встреч (страница 30)
«Петербургский театр так меня подрезал, что я не знаю, как свести концы с концами. Что у Жулевой не пойдет «Дмитрий Самозванец», я так и ожидал; и в Москве он должен бы идти тоже в бенефис; и отказали по той же причине: нет ни декораций, ни костюмов. Каково положение! Две столицы, и ни в одной из них нельзя поставить русскую историческую или патриотическую пьесу за недостатком костюмов и декораций!
В русских казенных театрах русских костюмов нет! Зато Аверкиеву для пьесы «Смерть Мессалины» разрешен расход в 4000 руб. Пьеса пойдет не более 3—4 раз, а потом всю постановку брось. Хороша экономия!» (1879 г.).
В Москве Островский стал испытывать притеснения от нового управляющего Московских императорских театров В. П. Бегичева. Сочинитель безыдейных водевилей, вроде «Жар-птицы» и «Китайской розы», переводчик и передельщик пошловатых французских пустячков, Бегичев до этого был начальником репертуарной части этих театров. Ему претила драматургия Островского, и он всячески препятствовал постановке его пьес на сцене Малого театра, заполняя репертуар изделиями таких драмоделов-ловкачей, как К. Тарновский, В. Крылов, и им подобных. Островский хотя и не складывал оружия, обращаясь в различные государственные инстанции, но все больше понимал, что государственные, императорские, как тогда они именовались, театры заполняются макулатурой, а художественный цвет Малого театра вынужден или его покидать, или превращаться в жалких марионеток, играющих пошлые роли.
Получив неутешительный ответ на свою записку по поводу создания частных театров как единственной возможности сохранения передового реалистического русского театра, драматург в одном из писем Ф. А. Бурдину пишет: «Цель моей Записки иная: это доказать необходимость частных театров и показать, какими они должны быть, чтобы русское драматическое искусство не глохло. Если я этого достигну, я буду счастлив, тогда можно спокойно доживать свои последние дни и на казенные театры махнуть рукой. От них, по видимости, хорошего ожидать нечего… При Бегичеве театр будет в распоряжении Тарновского и Крылова, а мне придется просить себе хоть маленький балаганчик на стороне».
В последние годы своей трудной жизни Островский, больной и нуждающийся, на собственном опыте познавший зыбкость материального существования драматических писателей, много времени и внимания уделял созданию такой организации, которая могла бы в трудный момент подать писателю руку помощи, удержать от полной нищеты… На создание организации ушло много энергии и сил, но в конце концов такая организация, хотя и очень малоспособная, все же была создана. Кроме этого, Островский, будучи к тому времени председателем Общества русских драматических писателей, неустанно обращался в государственные органы с просьбой утвердить новое положение об оплате авторского вознаграждения драматургов, которое было ничтожно. Но и самое положение, несмотря на его относительную прогрессивность, лишь в самой малой мере могло помочь драматургам зрелого творческого возраста… Именно этим обстоятельством и было вызвано письмо Островского директору императорских театров Всеволожскому, для которого глубоко чуждой была русская реалистическая драматургия. «Не обманывая себя, я могу рассчитывать, если последняя болезнь не убьет меня окончательно, написать еще одну, много — две пьесы, да и то без надежды на прежний успех; значит, все мое материальное обеспечение зависит от пьес, написанных прежде… — писал Островский. — Я работаю 35 лет, написал более 50 оригинальных пьес, из которых ни одна еще не сошла с репертуара; более трети столетия в истории русской драматической литературы назовется моим именем; только одним императорским театрам, не считая частных, я доставил сборов более двух миллионов рублей; нет дня в году, чтобы на нескольких театрах в России не шли мои пьесы, — и я остаюсь с тем, с чем начал, т. е. ни с чем, и впереди у меня одно: быть пенсионером Общества для пособия нуждающимся литераторам и ученым и получать в виде милостыни по 300 р. в год».
И сейчас нельзя спокойно читать эти строки. «Более трети столетия назовется моим именем!..» Написаны слова эти за три с половиной года до смерти драматурга, трезво и без преувеличения оценившего свой колоссальный труд, положенный за десятилетия на создание великого русского театра… Слышать восторги зрителей, получать высочайшую оценку из уст Гоголя, Некрасова, Толстого, Тургенева, Салтыкова-Щедрина, Добролюбова… Узнать, что пьесы уже переводятся на французский язык, на латышский и армянский и ставятся на сценах этих театров… Быть почитаемым целыми поколениями корифеев русского театра — и идти к последней черте жизни с сознанием, что твоя драматургия держится власть имущими в клетке, заменяется по воле бегичевых и всеволожских всяческими суррогатами. Это было трагическое противоречие, тяжко отражающееся на моральном и физическом состоянии драматурга. Недаром он приходил в ту пору к выводу, что чем хуже, тем лучше… Обращаясь к А. С. Суворину в связи с его статьей «Галерея портретов. Театральные чиновники, артисты и артистки», напечатанной в газете «Новое время», Островский горько писал:
«Мне жаль стало нашего Погожева, мы к нему начали применяться. Его нулевое значение, при настоящей театральной неурядице, даже полезно нашему театру. Теперь, когда в театральном управлении, с самой вершины вплоть до низу, царят неумелость полная, отсутствие сознания ответственности своего положения абсолютное; теперь тот и лучше, кто меньше делает вреда. А от нуля какой же вред? Бывает, конечно, что и нуль заносится, но, по отсутствию содержания в середине, он, при первом асаже́, сейчас же опять принимает свою круглую форму. Когда для драматического искусства наступает безвременье и безлюдье, отсутствие начальника по художественной части еще тем полезно, что оно заставляет талантливых артистов теснее сплотиться, это уже бывало в Московском театре. Солидное и блестящее прошлое, крепкие предания, сознание своей заслуженной привилегированности, величавость, которую сообщает театру прилагательное «императорский», — все это заставляет сплоченную труппу идти прямой, хорошей дорогой без всякого проводника. Но вот беда, когда явится вместо нуля величина отрицательная, т. е. невежественный реформатор с мелкими страстишками самолюбия, зависти и пр., которые чирьями наболели и зудят, явится, окруженный толпою «папочек и мамочек», которые лгут и льстят, и, вместо того чтобы строго служить искусству, все целуются гуртом и поодиночке; тогда уж изящный Аполлон и опрятные музы не могут оставаться в этом притоне амикошонства. Вот чего мы в Москве боимся. А впрочем, твори бог волю свою!»
Стараниями самого Островского и его друзей, понимавших, что положение в Малом театре стало уже абсолютно невозможным — театр катился вниз, — Островский был назначен 1 января 1886 года, за пять месяцев до смерти, на должность заведующего репертуарной частью Московских императорских театров. В письмах к А. Д. Мысовской он писал в ту пору: «После многолетних беспрестанных трудов и тревог я вправе был ожидать от судьбы отдыха, спокойствия, возможности вести безбурную, созерцательную жизнь и пользоваться плодами своей прежней деятельности, но обстоятельства сложились так, что я сам вместо желанного отдыха с не погасшею еще во мне, к моему несчастию, страстностью вновь беру на свои усталые плечи тяжелую, непосильную ношу. Происходит вот что: некогда знаменитый Московский театр в последнее время, видимо, клонится к упадку. Возрождение его стало желанием публики и авторов… Отказываться, по себялюбивым соображениям, от лестного выбора и назначения — не в моем характере; ввиду общего дела, общей пользы я никогда не умел беречь себя».
Это было написано 5 декабря 1885 года, а уже 10 января 1886 года Островский писал: «…Именно в то время, когда я достиг цели стремлений всей моей жизни и когда тут же, с ужасом, ощутил, что взятая мною на себя задача мне уж не по силам. Дали белке за ее верную службу целый воз орехов, да только тогда, когда у нее уж зубов не стало… Я чувствую, что у меня не хватает сил и твердости провести в дело, на пользу родного искусства, те заветные убеждения, которыми я жил, которые составляют мою душу. Это положение глубоко трагическое».
В конце мая того же года, после тяжелейшего приступа грудной жабы, Островский выехал в свою усадьбу, в Щелыково, где буквально на другой же день начал ранее прерванную работу над переводом «Антония и Клеопатры» Шекспира. Но закончить ее не было суждено. От нового припадка грудной жабы Александр Николаевич Островский скончался в своей рабочей комнате…
Безвестный автор в день двадцатилетия драматургической деятельности Островского написал стихи:
Эти прозорливые безыскусственные строки хорошо звучат и сегодня.
Имя Александра Николаевича Островского, его бессмертная драматургия продолжают жить в советском и зарубежном театре. Его пьесы, его герои продолжают волновать и радовать миллионы зрителей, которые сейчас благодаря кино, радио и телевидению имеют возможность в самых далеких уголках слышать и видеть все, что создано славой русского драматургического искусства — великим Островским.