Анатолий Софронов – Время прощаний и встреч (страница 20)
Тут вся поэтическая и, пожалуй, историческая география края, думал я, проезжая на машине по ухабам утратившего свое былое значение Гетманского шляха. За хутором Калининским гряда меловых «обдонских гор» тянется на несколько километров до Рубежного. Перечитывая уже там, на месте, «Тихий Дон», я, потрясенный, иногда думал: где же мера шолоховского таланта? Вы только послушайте:
«…изморозно-белый покров известняковой пыли на придонской дороге, голубым видением вставшие вдали отроги меловых гор, а над ними, над текучим стременем гребнистого Дона, в неохватной величавой синеве небес, в недоступнейшей вышине — облачко. Окрыленное ветром, с искрящимся, белым, как парус, надвершием, оно стремительно плыло на север, и в далекой излучине Дона отражалась его опаловая тень».
Эти строки и, конечно, сама природа приводили меня в такие места, напоенные ароматами земли, окрашенные неповторимым донским колоритом. Что я видел на этих холмах? На западе у горизонта — Вешенскую, на востоке — Елань и высокую колокольню в сухую солнечную погоду. Прямо перед собой излучину Дона, Красный Яр, хутор Лебяжий и широкую пойму, поросшую лесом, кустарником, перемежающимся свежей зеленью нескошенных заливных лугов. Тают дали в сиреневой дымке у горизонта, сливаясь с небом. И все думалось: здесь, на этих безмятежных ныне просторах, более полувека назад обильно лилась кровь человеческая, бушевали страсти, любили и ненавидели герои Шолохова, а Дон в погожие летние дни все так же мерно нос свои воды к Азовскому морю.
— Очень радостно, Борис Валентинович, что вас так глубоко тронула донская земля.
— Для меня это было серьезное испытание. Но я сделал еще так мало! Сейчас, чем дальше отхожу от тех мест, они становятся мне все ближе. С каждым днем открываются новые, волнующие сердце мотивы. Вдруг вспоминаю лес у Пигаревки. Такой красоты мне не приходилось встречать за долгие десятилетия поисков. Как компонуются группы могучих тополей над лесным полузаросшим озерцом! Какая поляна, покрытая сиреневым ковром лесных колокольчиков! Здесь художник может работать месяцами и не исчерпает возможностей для создания все новых и новых картин. А сколько мест, которых я еще не видел?! Я не был на Хопре, в лесном заповеднике, что тянется на двадцать, а то и больше километров вверх по течению левым берегом Дона. Я только сейчас начинаю понимать, что нужны годы, чтобы показать людям всю необычную, особую прелесть донских пейзажей, краски и запахи, с такой остротой и тонкостью запечатленные словом писателя. Находясь там, я все чаще думал о большой правде искусства, будь то литература, живопись или музыка. Общение с Михаилом Александровичем заставило меня взглянуть на мою задачу. Большая любовь к донской земле живет сейчас в моем сердце.
Возможно, я пристрастен к отчим краям. Да иначе и быть не может. Человек, не любящий свой родной край, не помнящий его, вряд ли может беззаветно любить
Кроме маленького шестилетнего мальчика в синей рубахе возле хаты, в которой родился писатель, на картинах Щербакова нет людей. Кажется, каким-то волшебным мановением оказалась без них на короткое мгновение донская земля, что бы все вдруг увидели, какая она сама по себе — без людей, их страстей, страданий и радостей — красивая и мужественная. Что же, художник добился этого таинственного эффекта — она и без людей выглядит, словно бы с ними, со всем, что на ней было, есть и будет еще тысячи, тысячи лет.
Накануне 70-летия писателя художник сделал подарок не только бесчисленным почитателям шолоховского таланта, но и самому Михаилу Александровичу, заслужив талантливой работой его сердечную похвалу и одобрение.
И хочется еще раз повторить ставшие как песня, как клятва вещие слова из «Тихого Дона»:
«Низко кланяюсь и по-сыновьи целую твою пресную землю, донская, казачьей, не ржавеющей кровью политая степь!»
ВЕШЕНСКАЯ В ЦВЕТУ
В конце марта в Москве при встрече с Михаилом Александровичем мы договорились о том, что, как и прошлые годы, где-то перед маем вместе с фотокорреспондентом «Огонька» Николаем Козловским я прилечу в Вешенскую.
— Хорошо… Только позвони из Ростова.
— Позволю еще из Москвы.
За это время вышло три тома издаваемого приложением к «Огоньку» восьмитомного собрания сочинений писателя. О том, какой жгучий интерес вызвало это предъюбилейное издание, можно было судить по бесконечным просьбам многих и многих читателей помочь подписаться «на Шолохова». Обычный тираж приложений к «Огоньку» в 375 тысяч оказался недостаточным. Согласно просьбам читателей и выступлениям членов юбилейного шолоховского комитета, тираж издания был увеличен еще на 200 тысяч экземпляров.
— Шолоховские книги нам приходится выдавать в виде премий особо отличившимся, — сказал на заседании юбилейного комитета первый секретарь Ростовского обкома КПСС Иван Афанасьевич Бондаренко. — А приходится так делать, потому что книг Шолохова не хватает. Поэтому мы и просим увеличить тираж.
К моменту, когда подошел срок нашего вылета в Вешенскую, на редакционном столе лежал четвертый том, в котором заканчивался «Тихий Дон». Рядом с ним — листы верстки восьмого тома, в котором собраны очерки, публицистика, выступления Шолохова. Перечитывая том, я невольно задержался на статье «Великий друг литературы», посвященной памяти Михаила Ивановича Калинина. В ней Шолохов рассказывал об одной из своих послевоенных встреч с всесоюзным старостой, в которой разговор шел и о его романе «Они сражались за Родину».
«— Поймите, мы, читатели, хотим от вас, писателей, не просто книг, а хороших книг, глубоко и всесторонне отображающих нашу жизнь, — передавал слова М. И. Калинина Шолохов. — Этим обстоятельством и объясняется мое, так сказать, «вмешательство» в ваши планы. А о таком грозном событии, как минувшая война, из которой наш народ вышел с победой, с великой честью, мы тем более хотим читать настоящие книги, такие книги, которые жили бы, ну, скажем, десятилетия, если не говорить о большем. А то ведь как у некоторых писателей получается? Не выносил, не выстрадал, не обдумал как следует, поспешил, и вот, извольте, готова книга-поденка, а то, чего доброго, и две в год. А ты ее сегодня прочитал, а назавтра, смотришь, уже забыл этого капитана или лейтенанта — основного героя произведения, — и героиню забыл, и фамилии их не помнишь, и содержание книги с трудом восстанавливаешь в памяти… Прошли перед тобой не живые люди, а серые, бесплотные тени, как же их упомнить? А если к этому добавить еще плохой язык автора и далеко не безупречную форму произведения, то и помнить-то незачем.
…— А хорошая книга, по-моему, та, у которой под обложкой жизнь пульсирует, как кровь под кожей, которая запоминается если не навсегда, то надолго, которую еще раз захочется перечитать… Чеховскую «Степь» вы помните? — спросил, оживляясь, Михаил Иванович и с увлечением заговорил о Чехове, Толстом, Горьком.
Потом он пытливо расспрашивал о жизни колхозников на Дону и, вспомнив свою поездку на фронты гражданской войны, задумчиво сказал:
— Хороший там народ, как и везде у нас. С таким народом и воевать и строить можно. Особенно хороши у вас там женщины: трудолюбивые, упорные, с характером. Тогда, бывало, они при встрече со мной не ныли, не плакали, что вот, мол, ситца нет, мыла нет, иногда, когда уж сильно за живое брало, помню, поругивались… Основательно поругивались… — И, посмеиваясь, прищурившись с эдакой крестьянской, непростой хитрецой, сказал: — Что же, по-моему, лучше выругаться, когда невтерпеж, чем ныть и хлюпать, а? Как вы думаете?
С любовью говоря о несокрушимой жизнеспособности нашего народа, Михаил Иванович рассказал о таком случае:
— …Тогда же, в двадцатых годах, в ваших краях проездом заехал я как-то на пасеку. Война только кончилась, пасека разорена, медком-то побаловались и белые и наши… А пасечник-старик встречает меня веселый, оживленный. Спрашиваю: «Ну, как живешь, дедушка?» — «Хорошо, Михайло Иваныч!» — «Чем же хорошо? Война-то разорила?» — «Тем и хорошо, что разорила, да не совсем: из сорока ульев один остался, и то — слава богу! Семья в этом улье могучая, скоро пчелки отраиваться будут. Приезжай, Михайло Иваныч, годика через три, пасеку не узнаешь, а сотовым медом дорогого гостя и сейчас угостить могу…»
Прощаясь со мной, Михаил Иванович спросил, когда я думаю закончить первую книгу. Я назвал приблизительный срок.
— Тогда я еще дождусь и почитаю, — сказал он. — А впрочем, вы не торопитесь и не особенно считайтесь с нашим читательским желанием: наше дело — жать на писателя, чтобы книга была поскорее, а ваше дело — создать такую книгу, чтобы она была достойна внимания народа, которому вы служите. В конце концов за книгу будете отвечать вы, а не читатель. Об этом не забывайте! — напутствовал меня Михаил Иванович».
В этом же томе напечатана речь Михаила Александровича, произнесенная им в 1946 году перед избирателями станицы Вешенской. Сейчас, когда Вешенская преобразилась, хочется вспомнить слова, сказанные тогда Шолоховым: