Анатолий Софронов – Время прощаний и встреч (страница 22)
Несколько лет назад я был в бывшей станице Усть-Медведицкой, ныне городе Серафимовиче. Оттуда позвонил Шолохову. «Приезжай, — сказал тогда он мне. — Это же рядом». — «Я не один, со мной будут секретарь горкома и председатель горисполкома». — «Вам повезло, в Хопре поймали немного стерляди. Приглашаю всех на обед». А потом, за дружеским столом, допытывался, как земляки Серафимовича чтут память писателя, а заодно и смотрят за благоустройством города. С памятью, судя по ответам гостей, дело обстояло благополучно, а вот с благоустройством было неважно. Думается, что Шолохов знал об этом, так как по давней своей привычке не читать нравоучений все же, прощаясь с гостями, сказал: «Город носит имя Серафимовича, так что не только за библиотекой смотреть хорошо бы, но и за всем городом. Александр Серафимович был замечательный человек и прекрасный писатель. Он достоин полного уважения».
Все это и вспомнилось утром в саду, где тихий ветерок, тянувший из-за Дона, покачивал белый цвет на деревьях.
— Ты был в Казахстане? — спросил Шолохов, когда мы уселись за широкий, всегда гостеприимный стол.
— Да, Михаил Александрович, в Алма-Ате. И привез оттуда множество приветов.
— Я сравнительно давно был в Алма-Ате… В ту пору он еще не так бурно строился. Но и тогда город был очень красив.
— Сейчас Алма-Ата удивительно хорошеет, идет большое строительство. Причем строят с большим вкусом.
— Хорошая земля. Я очень любил бывать в Казахстане, отличные люди там. В «Огоньке» будете писать об Алма-Ате?
— Конечно.
— Правильно. О хороших людях всегда надо рассказывать.
— А вот мы только что выпустили, — Козловский протянул Шолохову свежий номер «Огонька», — журнал, посвященный 30-летию освобождения Чехословакии. Здесь тоже о хороших людях.
Михаил Александрович перелистывал журнал, с интересом рассматривая фотографии, на которых были засняты Прага и другие города Чехословакии. Взгляд Шолохова остановился на странице, где печаталось продолжение романа «Берег».
— С интересом читаю Бондарева, — сказал Шолохов. — Хорошо пишет.
— Я тоже читаю. Глубокая книга, — проговорила Мария Петровна.
И я вспомнил разговор двухгодичной давности, когда Шолохов за этим же столом произносил слова одобрения по поводу романа Бондарева «Горячий снег».
— Михаил Александрович, в газетном отчете о встрече с киногруппой, снимавшей «Они сражались за Родину», было написано, что вы собираетесь продолжить работу…
— Да, мы говорили с Бондарчуком об этом… Речь идет о продолжении романа. Пройдет юбилей — вплотную займусь романом. Все время думаю о нем…
Мы поднялись на балкон второго этажа, откуда был виден Дон и вся в цветущих садах станица. Года два-три назад таким же весенним утром Козловский сделал снимок Шолохова на этом балконе. Что-то значительное было в том снимке. Дон, тихий Дон, его берега, деревья и кустарники, но еще голые, без листьев, лежали тогда перед Михаилом Александровичем. Сейчас был тоже апрель, самый конец апреля, но все уже здесь шумело весной. Все было совсем в ином качестве.
— Да, — задумчиво произнес Шолохов, — на три недели раньше расцвели в этом году сады.
Здесь же, на балконе, работали стройные девчата и юноши, шпаклевали и красили дом. В карманах комбинезонов у девчат виднелись веточки сирени. Скромно стоя в сторонке, они молча смотрели на Михаила Александровича.
— Ну, не будем их смущать, — сказал Шолохов, и мы прошли в небольшую комнату, где он работает и отдыхает.
— Как сын? — вдруг спросил Козловского Михаил Александрович.
— Осталось тринадцать лет до того срока, когда он будет читать «Тихий Дон», надписанный вами.
Шолохов улыбнулся.
— Память у тебя хорошая.
Три года назад Михаил Александрович надписал одну из книг маленькому сыну Козловского. «Николаю Николаевичу Козловскому-младшему. Автограф в будущее. Читать через 16 лет. Обнимаю, желаю счастья. М. Шолохов. 9.IV.1972. Вешенская».
— Ну, а теперь пошли на природу, — сказал Шолохов, и мы снова спустились на широкий двор, где высоко шумели молодые тополя и дубки.
— Это все Миша сажал, сын Миша, — тепло проговорила Мария Петровна, смотря на рослые зеленые дубки, окружавшие дом, — пятнадцать лет назад сын посадил их, и вон они какие. Он так любит все это… Все живое любит.
И снова мы прощались с Марией Петровной и Михаилом Александровичем, все у того же широкого крыльца, у тех же стершихся ступенек. Они тепло улыбались нам вслед.
А еще через час над зеленым полем базковского аэродрома появилась желтокрылая «Морава», коротко пробежала по полю и остановилась возле нас. На траву спустился летчик Акопов.
— Можно лететь? — спросил он почти по-военному.
Да, лететь было можно. Лететь с каким-то особым, щемящим чувством радости от этих двух неторопливых и немногословных встреч в доме Михаила Александровича. Все последние годы, каждую весну, мы встречались с ним здесь, на его родной земле, на земле, которая, как мать, питала своего верного сына, давая ему силу и прозорливость, вдохновляла и направляла его талант на новые свершения.
Еще раз, уже сверху, мы увидели цветущие сады Вешенской, песчаные и крутые берега Дона, его излучины и повороты, а затем самолет пошел над полями и оврагами, садами и колхозными фермами, над всей этой щедрой, поющей, весенней донской землей.
ВРЕМЯ МАЯКОВСКОГО
На кипучей, шумной московской площади стоит памятник Владимиру Маяковскому. Памятник не академический, нет в нем присущей некоторым скульптурным произведениям меланхолической грусти. Александр Кибальников изобразил поэта словно бы продолжающим шагать по московским площадям и улицам уверенной походкой хозяина жизни. В ясные дни, на рассвете или когда на крыши домов опускается солнце, памятник озарен живым розовато-золотистым светом, и кажется, Маяковский взгромоздился на камень, чтобы могучим голосом провозгласить:
По правую руку от Маяковского в театре идут его пьесы. По левую — в дни революционных праздников на фасаде здания появляются слова:
Жизнь продолжается. Маяковский живет. Живет каждой строчкой своих стихов, живет, потому что годы Советской власти — и те, что уже прошли в трудах и борениях, и те, что идут сейчас, — время Маяковского.
Е. Т. Кабаченко из Ставрополя в письме в редакцию «Огонька» писал: «Мы, читатели, чья юность наступила в ту пору, когда поэзия Владимира Маяковского шествовала по нашей стране, сам поэт выступал перед читателями и рабочими в различных городах: Харькове, Краснодаре, Пятигорске…
В годы Великой Отечественной войны стихи Владимира Маяковского сопутствовали нам в битве за Кавказ, в боях на Висле и у стен Берлина. Я писал об этом в газете «За советскую Родину», в которой нес в годы войны службу. Но это дела теперь уже давно минувших лет. Мне сейчас очень трудно выразить все, что я думаю о судьбе Владимира Маяковского. Но кратко скажу, что те же «силы», которые укоротили годы жизни поэта, кое-где и сейчас отравляют хорошее творческое настроение порядочным людям…
Каждому из мало-мальски осведомленных людей, любящих советскую литературу, известно, что у поэта Владимира Маяковского был подвиг, была
Всегда помнятся словно на камне выбитые слова поэта:
Наплевать! Но памятник творцу этих строк высится в центре Москвы, вне зависимости от иронического отношения поэта к такого рода увековечиванию его жизни. Главное, что Маяковскому и многим похожим на него людям других, более прозаических профессий, отдавшим жизнь за родину, вечным памятником является построенный в боях социализм. Надо было быть ленинцем, провидцем и великим оптимистом, чтобы во вступлении к оставшейся ненаписанной поэме «Во весь голос» так необыкновенно просто и точно провозгласить видимый поэтом построенный в боях социализм. Поэмой является сама жизнь Владимира Маяковского, прожитая во весь голос.
У Маяковского, на первый взгляд, было мало друзей… Но это только кажется, только на первый взгляд. На самом деле у поэта были тысячи тысяч друзей. Для них он жил, писал, к ним обращался стихами и прозой. К ним, прорвав громаду лет, пришла поэзия Маяковского, пришла к тем, кто теперь может только читать Маяковского и что-либо написанное о Маяковском.
Немало за последние годы в литературе нанесено всяческих модных поэтических поветрий, вольно или невольно пытавшихся отодвинуть прямую и честную поэзию Маяковского на задний план, изобразить Маяковского и его поэзию отжившими. Те, о которых поэт обобщенно говорил, как о желающих «отдохнуть у тихой речки», не вывелись и ныне. И временами они становились до невозможности надоедливыми. Этому в большой степени способствовали и различные воспоминания, представляющие в кривом зеркале жизнь Маяковского. Но советские читатели умеют отличать правду от неправды. Думается, абсолютно прав москвич инженер-экономист Р. Б. Гуськов, в своем письме в редакцию «Огонька» написавший следующее: «Хорошо, что накануне 75-летия со дня рождения великого поэта нашей страны начат принципиальный партийный разговор о самом сложном и трагическом периоде в жизни В. Маяковского. Хотелось бы, чтобы этот разговор был продолжен, так как во многом неясны мотивы, приведшие к трагической развязке 14 апреля 1930 года.