Анатолий Софронов – Время прощаний и встреч (страница 111)

Одним словом, все было торжественно и пышно.

Кончита и Гилопес Кабайо не уставали знакомить нас с десятками людей. Один из них оказался молодой человек, только что получивший премию за пьесу. Когда Кончита сказала ему, что мы писатели из Советского Союза, он с некоторым недоверием посмотрел на нас.

— Из Москвы? — спросил он, глядя на нас, как на пришельцев, залетевших на Филиппины с Марса. — Как неожиданно!

— В каком театре идет ваша пьеса? — спросили мы его.

— В театре? — удивился наш собеседник. — Я получил премию не за то, что пьеса пойдет в театре, а за то, что я ее написал… Я немного сатирик и стараюсь писать по методу социалистического реализма… А вообще я еще присматриваюсь к жизни… У нас не проживешь на литературный заработок. — Здесь наш собеседник, словно почувствовав, что сказал не совсем то, что следовало, попрощался.

Изделия винно-коньячной фирмы, на этот раз бесплатно представленные в изрядном количестве, действовали безотказно. И литераторы и гости шумно спорили у праздничных столов.

Мы попросили Кончиту вернуть нас в «Манилу» без прибавки «Хилтон». Едва мы вышли из машины, как увидели нескольких американских солдат с филиппинскими девушками, поднимавшихся в свои номера.

…Еще когда шел конгресс поэтов, мы познакомились с высоким, уже немолодым человеком. Он подошел к нам и поблагодарил за сувенир, который ему прислал Евгений Долматовский. Я обрадовался, — значит, сувениры, которые мы попросили доставить по адресам, дошли по назначению. К сувениру было приложено письмо Долматовского. Сеньор Рио (так назвался подошедший к нам человек) попросил перевести это письмо на испанский язык. Леонид Агапов, в совершенстве владеющий испанским языком, выполнил просьбу сеньора Рио. Какая-то грусть, смешанная со скептицизмом и внутренним ожесточением, сквозила в его взгляде. С ним была жена, молчаливая, с чуть широкими скулами. Звали ее Тереса.

Рио с интересом слушал выступления участников конгресса. Видно было, что для литературы он не посторонний человек.

Через день, когда мы были на шумном дне рождения хозяйки отеля, сеньор Рио оказался за нашим столом. На этот раз он был один, без жены.

— Она нездорова, — сказал он, — но очень просила пригласить вас к нам в гости в первый свободный вечер.

Еще тогда же, в отеле, смотря с интересом филиппинские и гавайские танцы, мы выслушали монолог сеньора Рио о своей жизни:

— Я предприниматель… Капиталист, как у вас говорят… Имею несколько кокосовых плантаций и два парохода для грузовых перевозок… Но когда-то я писал стихи… Печатал их, у меня выходили сборники. Я переписывался с испанскими революционерами. Храню, как дорогие реликвии, эти письма. Во время войны я и мои товарищи страстно желали победы Советскому Союзу над немецким и японским фашизмом. Каждую сводку мы слушали по радио с волнением. Я тогда написал стихи о Сталинграде. Это было после разгрома немцев на Волге. Мы вели борьбу с японскими милитаристами, оккупировавшими после разгрома американцев на Пирл-Харборе Филиппины. Я оказался в японском концлагере. Мы голодали. Мне угрожала смерть. Тогда я познакомился с Тересой. Она спасла меня. Я бежал из концлагеря… А теперь — все в прошлом… Литература в прошлом… Борьба в прошлом. Теперь я гуманный капиталист…

— А что такое гуманный капиталист? — спросили мы его тогда.

Сеньор Рио задумался:

— Конечно, мне вам это трудно объяснить… Я стараюсь хорошо относиться к рабочим, которые у меня служат… Самые страшные капиталисты здесь — филиппинские, им все дозволено. На них законы не распространяются. Сами они это называют ростом национального самосознания.

— Но, вероятно, рост национального самосознания происходит не только у филиппинских капиталистов, но и у тех, кого они эксплуатируют?

— Да, конечно… Но вот именно это приходится учитывать таким, как я… В частности, последним могиканам Испании, которых все меньше становится на Филиппинах.

— А кто же вас заменяет?

— Сами филиппинцы… И китайские капиталисты.

— И американцы?

— Да, конечно… Они еще очень сильны.

— Еще?

— На Филиппинах растет все больший протест против Соединенных Штатов… Но правительство играет двойную роль… С одной стороны, бюджет Филиппин во многом держится на американских деньгах, которыми США расплачиваются за свои военные базы на Филиппинах и за то, что Филиппины символично участвуют в войне против Вьетнама, а с другой стороны, оно не хочет показывать народу, что поддерживает США… Когда студенты недавно побили окна в американском посольстве в знак протеста против агрессии Соединенных Штатов во Вьетнаме, полиция появилась несколько поздно и не очень старалась успокоить демонстрантов.

— А как понимать символическое участие Филиппин в войне против Вьетнама?

— Какие-то строительные батальоны и тыловые организации. Но деньги платят за это большие… Кроме этого, экономика Филиппин привязана к Соединенных Штатам. Нефть на Филиппинах есть своя, но ее возят сюда из Индонезии, а перерабатывают ее здесь американцы. Медную руду отсюда везут в США, а оттуда продукцию из меди везут на Филиппины. Да и не только медь, многое другое… Правда, сейчас с американцами успешно конкурируют японцы… Странно смотреть, как филиппинцы активно входят в деловые контакты со своими бывшими врагами…

Во всем, что говорил сеньор Рио в отеле «Манила», было немало правды. Об этом нам рассказывали и филиппинцы. Но в словах Рио еще и сквозила тоска по былому владычеству Испании в этих внешне райских местах земного шара.

…Вечером за нами в отель приехал сам Рио. Машина у него была средних габаритов.

— Большие машины слишком бросаются в глаза. Не хочется ни в чем выделяться, — сказал он, когда мы мчались к нему домой.

Мы пересекли улицу и прямо поперек движения въехали во двор особняка. У ворот стояла будка, возле которой навытяжку стоял вооруженный полицейский.

— Вас охраняет полиция? — удивились мы.

— Иначе нельзя. Это Манила. Мы живем под вечным страхом. Когда-то жили без охраны. Но однажды ночью в дом ворвались пятеро гангстеров в масках. Связали нас и положили под кровать. Они хотели украсть старшего сына. Мы едва сторговались с ними. К счастью, деньги мы держим в банке… Они могли и убить нас с Тересой… Теперь у меня три охранника. Это дешевле и спокойней.

Рио показал двор своего особняка, в котором вдоль высокой ограды вытянулась какая-то длинная деревянная постройка со многим количеством дверей, похожих на кладовые, так как они были расположены на очень близком расстоянии друг от друга.

— Здесь живет наша прислуга, — сказал Рио. — У нас по дому работают четырнадцать девушек… Да еще четыре шофера.

Рио показывал особняк. Открыл дверь спальни жены. Возле ее постели стоял домашний коммутатор. На маленьком столике лежали счета.

— Тереса тоже занимается нашими предприятиями, — сказал Рио. — У нее свой участок… У меня свои дела. Сейчас в порту стоит на погрузке мой пароход… Я прикован к нему даже в воскресенье.

— Значит, в воскресенье ваши рабочие тоже на погрузке?

— Я плачу им все что полагается. Идемте в мою библиотеку.

Мы вошли в маленькую длинную комнату, по обе стороны которой стояли пыльные шкафы, набитые пожелтевшими от давности книгами и папками.

— К сожалению, здесь я бываю все реже и реже, — сказал Рио. — Некогда. — Он достал черную папку и раскрыл ее. В папке, аккуратно подклеенные, виднелись выцветшие газетные и журнальные полосы со стихами. — Это мое прошлое. Правда, я сейчас иногда пишу статьи… Но уже деловые…

— А стихи не пишутся?

— Какие там стихи? Какая литература? Я пуст… Внутренне пуст… Я сейчас должен думать о том, куда сбывать продукцию своих кокосовых плантаций. Как повыгоднее зафрахтовать корабли… Нам нужны новые рынки… Мы были бы счастливы, если бы торговали с Советским Союзом. Разве вам не нужно кокосовое масло?

— Наверное, нужно, — признались мы простодушно, не слишком представляя, насколько необходимо нам кокосовое масло.

— Пусть сюда едут ваши торговые делегации. Надо торговать. Пусть едут на Филиппины культурные делегации. Здесь не Америка. Филиппинцы сердцем понимают, что Советский Союз желает им добра… — Рио спрятал черную папку со стихами. — Если сказать вам правду, мы были счастливы с Тересой первые пять лет нашей жизни… Тогда, когда были бедны. Я начал с трех тысяч песо… Тогда я пил воду, а мне казалось, что в стакане молоко. А потом пошло и пошло. У меня есть деньги, но нет радости. И я уже не могу выпрыгнуть из этого колеса. Идемте, я покажу вам детскую…

В детской навалом лежали игрушки. Два мальчика с любопытством смотрели на нас. Один, побольше, сидел на диване, листая журнал.

— Вот этого хотели украсть гангстеры, — сказал Рио. — Можете представить, как мы это пережили? — Рио открыл двери туалетной комнаты. Рядом с ванной стояли два унитаза.

— Это чтобы мальчишки не дрались, — сказал Рио. Со странным чувством покидали мы дом сеньора Рио.

Для чего так беззастенчиво он выворачивал перед нами свою душу? Почему ему так хотелось показаться перед нами «гуманным капиталистом»? Что за метаморфозы произошли в жизни этого человека, когда-то писавшего стихи и посвящавшего их Сталинграду?

И невольно мысли возвращались к тем литераторам, которые получали конверты с денежными премиями, одновременно с консультантами винно-коньячной фирмы из рук отпрыска Карлоса Паланго. Как пойдут жизни у этих литераторов? Найдется ли у них воля и решимость пойти путем борьбы за свободу и национальную независимость Филиппин, или они, подобно сеньору Рио, будут сломаны, займутся коммерцией и только потом время от времени будут тоскливо перелистывать папки со страницами выгоревших и отзвучавших навсегда стихотворений?