Анатолий Софронов – Время прощаний и встреч (страница 113)

— И это все у вас на Филиппинах?

— Стал бы я из-за одной фабрики возиться. Хватит их тут у меня… Мотаюсь от одной к другой… Тяжело. Сопротивление появилось… А у вас фабрику купить можно?

Тут пришла пора улыбаться нам.

— Нет.

— Я ж и говорю, что все от вас и идет.

— А доходы у вас большие?

Джером помолчал, потом ответил:

— Ничего… жить можно… Жена у меня здесь живет в трехстах милях… Дочь в Лос-Анджелесе замужем за агентом по сбору налогов у тех, кто их задерживает. — Джером посмотрел на часы и сказал: — Поедемте. Утром покажу вам фабрику.

Честно говоря, нам не хотелось уезжать, но было уже поздно что-либо менять.

Доктор Карлос, предоставивший нам редкую возможность побеседовать с этим «тихим американцем», обосновавшимся на Филиппинах, попрощался дружески с нами и подчеркнуто сухо с мистером Джеромом. Но Джером не обратил на него внимания.

Мы промчались по темным улицам Легаспи и остановились перед воротами фабрики. Вооруженный охранник распахнул створки ворот. В воздухе запахло жмыхом и маслом. Машина подошла к небольшому коттеджу.

В столовой на стене висела карта авиалиний компании «Панамерикен». Рядом с ней — портреты дочери и жены. Возле стены стояло расстроенное пианино.

— Поговорим еще? — спросил Джером.

Мы сослались на усталость, что, впрочем, было правдой.

— А хотите, служанка вам споет? Они все здесь хорошо поют, — предложил Джером. С неуловимым оттенком снисходительности в слове «они».

Служанка ожидала приказания Джерома. Джером сказал ей: «Давай». Грустная, грустная песня на незнакомом языке зазвучала в коттедже. Джером зевнул, потянулся и ушел в свою комнату.

Служанка, видя, что хозяин ушел, виновато улыбнулась и проводила нас в комнаты. В комнате громко гудел аэрокондишен. Из-за стены доносился монотонный гул работающей фабрики.

…Утром, когда мы появились в столовой, Джером уже пил кофе. Рядом с ним сидел белобрысый, лысоватый человек с голубыми глазами.

— Мой управляющий, — сказал хрипло Джером. — Эль Фьюль. Жена его бросила и уехала в Штаты, а он здесь живет с четырьмя детьми… Старшему его сыну семнадцать лет, и он учится зарабатывать себе на жизнь здесь.

Эль Фьюль улыбнулся, а Джером продолжал:

— Он мормон из штата Юта, города Солт-Лейк-Сити, поэтому не курит и не пьет… Но зато у него три молодые служанки… Это его вполне устраивает…

Фьюль продолжал улыбаться.

— Ему повезло, жена бросила его… А я, когда приезжаю к своей жене, вынужден с ней по утрам играть в карты. Она просыпается в пять утра, пьет кофе и требует, чтобы я один час играл с ней в карты. Ставка два доллара… Целый час требует, чтобы я играл с ней… Я проигрываю, тогда она меня отпускает.

Фьюль улыбался. Джером поднялся.

— У меня мало времени… Грузится пароход… Надо заняться еще этими парнями, что затевают забастовку… Кажется, придется давать им работу.

Шагах в пятидесяти от коттеджа стояла фабрика. Рядом с ней под навесом возвышались огромные цистерны, куда по трубам перекачивалось масло.

— Отправляю масло в Западную Германию… И удобрения туда же. Немцы знают, что им нужно.

Мы прошли мимо дышащих теплом агрегатов. К Джерому подошел, вытирая руки, филиппинец. Что-то сказал ему. Джером покровительственно похлопал его по плечу. Он явно не хотел задерживаться на фабрике. Мы вышли во двор. К Джерому подошла девушка в розовом платье. Он и ее похлопал по плечу и сказал:

— С ней я живу уже пять лет, ради чистого удовольствия.

Девушка в розовом платье улыбалась.

В это время во двор въехали падре Сальвадор и Леонидас.

— Мы за вами, — сказал Сальвадор. — Сейчас поедем в Сорсогон. Я хочу показать вам приход, куда направили меня по распоряжению господа бога.

Все так же поднимался серый дымок над вулканом. Дорогу обступили заросли кокосовых и банановых деревьев. Изредка, среди зелени, виднелись бедные хижины. В зарослях бродили буйволы с сидящими на них полуголыми ребятишками.

— В этом районе средний годовой заработок семьдесят пять долларов. А в стране средний заработок двадцать пять — пятьдесят долларов, — говорил падре, ловко ведя машину по изгибистой дороге. — Голода здесь нет, но рацион жителя, как вы понимаете, не тот, что нужен человеку. Я не доктор, но в рационе понимаю.

Появились голубые озера, заросшие камышом. Вскоре засинел океан. На полной скорости мы въехали в Сорсогон. Падре долго катал нас по маленькому городу, словно стараясь показать жителям, что вот он, молодой священник, в один из первых приездов появился в Сорсогоне с советскими людьми. Это не осталось незамеченным. Когда падре затормозил машину возле туберкулезной больницы, врач, встретивший нас, сказал:

— Мне уже позвонили и сказали, что вы находитесь в пределах Сорсогона… Какие дороги вы выбирали, что так долго ехали?

— Вы лучше расскажите о вашей больнице, где лечат дырявые легкие, — отшутился Сальвадор.

Врач не был расположен к шуткам. Глядя на сидящих с запавшими глазами пациентов, он серьезно сказал:

— На Филиппинах туберкулез враг номер один. Наш район в какой-то степени концентрат этой болезни. С туберкулезом никто не рождается. Им заболевают при жизни. Что я могу прибавить к этому?

— К этому прибавить нечего, — сказал падре. — Мы еще заедем к губернатору.

Но губернатора на месте не оказалось.

— Судья здесь, — сказал падре, возвращаясь в машину. — Но мы еще не совершили ничего такого, чтобы нам оправдываться перед ним. Заедем в викариат, пообедаем — и на аэродром.

В чинном здании викариата, расположенном возле церкви, было пусто.

— Епископ сегодня отсутствует, что не так-то уже и плохо. Мне еще предстоит с ним послужить господу богу.

В пустой столовой слуга поставил перед каждым тарелку с рыбой и по кружке кокосового сока со льдом.

— Спиртных напитков в этом учреждении не держат, — сказал падре, аппетитно уплетая рыбу.

Мы смотрели на часы. Уже явно было пора ехать на аэродром. Последний самолет уходил, а назавтра были заказаны билеты на Сингапур.

Но падре не торопился. Он еще походил перед зданием, рассказал два-три анекдота и только тогда пригласил нас в машину. Мы помчались по шоссе. А в это время снова хлынул ливень. Смотря на мелькавшие мимо нас пальмы, мы поеживались.

— У вас не было неприятностей во время таких гонок? — спросил я его.

— Два года назад я мог оказаться на шесть футов под землей, после столкновения на таком ходу с другой машиной, но как-то выкрутился.

Мы опаздывали.

— Ничего… Самолет без вас не уйдет.

Падре не ошибся. Когда на большой скорости мы подъехали прямо к самолету, возле трапа не было никого, кроме… кроме Френка Джерома. Он спокойно и уже равнодушно смотрел на нас, пока мы выбирались из тесной машины, потом сказал:

— Я задержал самолет.

Выглянуло солнце. В последний раз мы взглянули на дымок, вьющийся над вулканом Майон, и вошли в самолет.

Последний вечер в Маниле

Вот так незаметно наступил последний вечер в Маниле. Только что, казалось, мы оставили в Манильском аэропорту монументальную и, как мне представилось, даже символическую, но вместе с тем весьма реальную фигуру современного американского колонизатора Френка Джерома, как уже входили в здание манильского банка, где в роскошном, охлажденном до предела зале заседаний ожидал нас спикер палаты представителей филиппинского конгресса Хосе Лаурель, человек невысокого роста, с живыми глазами. Он сердечно приветствовал нас и пригласил занять места. Чуть поодаль скромно присели к столу доктор Амаду Юзон и Кончита. Мы поблагодарили филиппинское правительство за разрешение побывать на конгрессе поэтов и познакомиться со страной. Мы отметили большую роль доктора Амаду Юзона как организатора и руководителя конгресса поэтов.

Выслушав нас, Хосе Лаурель сказал:

— Были некоторые задержки с визами… Обычная государственная процедура… Не было уверенности, что вы приедете, а потом, когда получили из Токио сообщение, все постарались сделать. Я дал распоряжение младшему моему брату, он наш посол в Японии. Мой брат вообще имеет указание общаться с дипломатическими представителями социалистических стран, несмотря на то что они коммунисты. Мы придерживаемся другой идеологии, но это не имеет значения. Я думаю, что мы можем у вас многому научиться… Да и ваша страна может найти у нас что-то такое, что будет полезно для обеих стран. — Лаурель остановился, словно бы желая убедиться, что мы всерьез воспринимаем его слова, затем продолжил: — Пришло время, когда американцы должны прекратить запрещать нам жить так, как мы сами желаем… Сами американцы имеют с Советским Союзом дипломатические отношения, хотя и мало, но торгуют, обмениваются выставками, актерами и музыкантами, а нам запрещают… Я был в Москве всего три дня, но остался очень доволен. Ваш Большой театр?! Это же божественно… Мы все знаем, как бывает… — Здесь Лаурель снова остановился. — Некоторые наши товары, через посредников. — Лаурель не расшифровал, каких посредников он имел в виду. — Через чужие руки оказываются в социалистических странах… Те, кто вывозит от нас эти товары, зарабатывают на этом более сорока процентов… Это наши деньги… Зачем же мы будем терять наши богатства? У нас бедная страна, но мы гордые люди и желаем действовать сами, не завися от других, — Лаурель снова остановился и уже более спокойно произнес: — Я лично считаю, что дипломатические отношения между нашими странами должны быть установлены, но… Но не могу сказать, когда это случится… Пусть же пока развиваются торговые, деловые и культурные отношения, они будут способствовать сближению Филиппин и Советского Союза.