Анатолий Софронов – Время прощаний и встреч (страница 110)

Включая мотор, Кончита спросила меня:

— У вас жизнь застрахована?

— Нет.

— Напрасно, — сказала она, улыбаясь.

Кажется, она была права. Ее несло куда-то все время против сумасшедшего уличного движения. Таксист в пестрой ковбойке время от времени грозил ей кулаком. Но Кончита только улыбалась. Вдруг она резко затормозила машину.

— Кажется, я потеряла адрес Кабайо, — сказала она весело.

Начались поиски маленького клочка бумажки, где был записан адрес.

— Да вот же он, — сказала она, снимая туфлю. — Интересно, как он туда попал?

После долгих поисков мы все же подкатили к дому с высоким забором, стоящему поблизости от какой-то фабрики, в тесном окружении маленьких лавочек и магазинов. Едва мы остановились, как подкатил разъяренный таксист.

— Тихо, тихо, — сказала Кончита, расплачиваясь с ним.

Таксист пересчитал деньги и успокоился: видимо, Кончита уплатила ему соответствующий налог за свою рассеянность.

Во дворе нас встретил Гилопес Кабайо с фотоаппаратом и та красивая молодая женщина, которая сопровождала нас во время посещения Манильского университета.

— Это моя сестра, — сказал Гилопес. — Зовут ее Пукай.

В маленьком дворике было много цветов. Пахло какими-то острыми специями. За забором грохотала улица.

Мы прошли в дом. Он был старый, деревянный, но, видимо, вместительный. В центре большой комнаты стоял черный рояль. На нем лежала скрипка. У дверей стояла седая маленькая женщина.

— А это моя мама. Она до сих пор иногда мне аккомпанирует, несмотря на свои семьдесят три года… Сейчас, к сожалению, не может, недавно поскользнулась на свеженатертом полу, ушиблась… Теперь ей трудно сидеть… Но сегодня мне будет помогать Хорозан. — Гилопес протянул руку в сторону скромно стоявшей в стороне девушки. — Она еще учится… Однажды я услышал ее игру на одном из самодеятельных концертов… Она очень способная девушка, и ее главная мечта — поехать в Советский Союз учиться. Правду я говорю, Хорозан?

— Правду, — ответила смущенно девушка.

— Присаживайтесь, — сказал Гилопес. — Наша семья счастлива, что в доме у нас советские люди.

Откровенно говоря, нам хотелось не только послушать музыку Кабайо, но и поговорить с ним. Он действительно был обаятелен, и глаза его источали токи дружелюбия.

Я попросил его:

— Расскажите, Гилопес, о себе… О филиппинской музыке. Вы играли Глиера… Наверно, вы знаете и других советских композиторов?

— О, конечно, знаю… Я всем обязан своему отцу и своему деду. Оба они были хирургами, но оба были музыкантами. Музыка и хирургия были их страстью. Эта страсть передалась и нам, трем моим сестрам и мне… Только уже без хирургии. Я учился здесь, в Маниле. Потом был в Америке… Там играл в симфоническом оркестре Карнеги-холла в Нью-Йорке… Это была очень хорошая школа… Мог бы, конечно, остаться и дальше там, но… Но испортил себе карьеру… Так, по крайней мере, говорили мои американские коллеги… Но я не мог ничего поделать с собой. Не мог жить без Филиппин… Сердце мое было здесь… Я ничего не мог с собой поделать и вернулся на родину. Конечно, здесь трудно. Я не модный музыкант… Люблю классику… И филиппинские песни… Филиппинскую мелодику. Она меня захватывает всего. Конечно, я мог бы играть и современную музыку, но как-то не чувствую в ней души… Предпочитаю обработку филиппинских песен… Это не приносит заработка… С этим у нас вообще не так просто… У меня мало концертов… Нет импресарио… У нас, правда, есть два импресарио… Но они привозят артистов из Америки и Европы сюда, а отсюда туда не везут… Признаюсь, я бы очень хотел побывать в Советском Союзе и выступить там с концертами… Но пока у нас мало связей… А здесь не так просто устраивать свои концерты… Иногда я выступаю на площадях, где вначале идут петушиные бои, а затем я выступаю… Но я доволен, меня в этих случаях слушают сотни, а иногда и тысячи людей. Стараюсь как можно больше выступать в школах… Считаю необходимым нести классическую и народную музыку молодежи… Я не переношу какофонию… И все это называется современной музыкой. — Здесь Гилопес остановился. — Впрочем, я говорю не точно. Я люблю вашу музыку…

— Однажды из Новой Зеландии пришло предложение: сыграть концерт для скрипки Шостаковича. Я согласился, а потом испугался. Осталось всего полтора месяца. Я работал, как чернорабочий, но все же успел… За двадцать один день у меня было тридцать концертов. Там я записал этот концерт… Я прошу передать Шостаковичу эту запись… Я играл Хачатуряна, играл Кабалевского. Так что, видите, есть современная музыка, которую я люблю… Но я слышал, у вас есть и другие композиторы… У вас отличная народная музыка… Мне очень хочется ее узнать, я бы переложил ее на скрипку…

С улицы доносился рев автомашин и треск мотоциклов. В комнате стоял все тот же острый запах специй.

— Я вас, наверно, утомил? — спросил Гилопес. — Вы сами виноваты. Но я не только занимаюсь музыкой… Занимаюсь медициной, только не совсем так, как занимался мой отец. У меня много забот в этой области. У наших больниц не хватает инструментов. На мой заработок, да еще и друзья помогли, я однажды привез из Америки три ящика хирургических инструментов для нашей государственной больницы… У нашей семьи есть хорошие знакомые, две девушки, они работают в этой больнице… Сейчас я занят приобретением оборудования для послеоперационных палат… Я был недавно в Сан-Франциско… На гонорар купил кислородные аппараты… Это все для больницы.

Мы видели, что Гилопес устал от долгой беседы. Его сестра Пукай нетерпеливо посматривала на брата, сдерживая маленькую дочь. Гилопес уловил ее взгляд.

— Мне поможет Тамси, — сказал он, и Пукай заулыбалась. — Она у нас очень музыкальная девочка.

Пукай что-то сказала дочери, и семилетняя Тамси вышла на середину комнаты.

Зазвучали стихи Бернса. Потом Тамси танцевала и пела народные песни. Мама была довольна.

— Ну, что же вам сыграть? — спросил Гилопес и сам ответил: — «Крейцерову сонату».

Хорозан села к роялю. Смутные, волнующие звуки поплыли в комнате. Я посмотрел на Кончиту. Она сидела серьезная, далеко ушедшая в свои думы. С улицы все так же доносился рев машин. Над крышей соседнего дома стлалось багрово-серое небо. Казалось, Гилопес не видел никого из сидящих. Скрипка замолкла. Гилопес, застенчиво улыбаясь, на мгновенье остановился, затем что-то шепнул Хорозан, и в комнате полились звуки вальса Глиера.

— Я знал, что вы попросите меня сыграть и это, я предупредил вашу просьбу, — проговорил Гилопес, осторожно кладя скрипку на рояль. Во дворе послышались голоса. В комнату вошли еще люди.

— Это моя сестра Нита, ее муж и как раз те две девушки, для которых я добываю медицинское оборудование, — сказал Гилопес.

На столе появились маленькие початки кукурузы. Служанка внесла чай и печенье…

…Через несколько дней Гилопес Кабайо привез нам в отель маленький пакет.

— Это запись концерта Шостаковича, которую я сделал в Новой Зеландии… Я буду счастлив, если вы передадите ее моему любимому композитору, — сказал он.

На коробке, в которую была вложена пленка, было написано рукой Гилопеса Кабайо:

«Великому русскому композитору — Дмитрию Шостаковичу с выражением моего самого большого уважения и восхищения.

Пускай этот символический ролик (первое представление в Новой Зеландии) явится достойным Вашего великого произведения, которое я нашел весьма воодушевляющим для исполнения в Новой Зеландии в сопровождении Манильского симфонического оркестра.

С выражением самых теплых чувств

Жизнь под страхом

Нас пригласили на вручение литературных премий имени Карлоса Паланго. Естественно, мы поинтересовались — кто такой Паланго?

Кончита, сопровождавшая нас в отель «Манила-Хилтон», ответила с явным почтением к этому имени:

— Карлос Паланго китаец по происхождению. Когда-то он появился на Филиппинах очень бедным. Потом начал торговать. Разбогател. Принял католичество. Взял имя священника, обратившего его в католическую веру. Его предприятия выпускают различные алкогольные и прохладительные напитки. Между прочим, и водку под названием «Волга». Можете ее сегодня продегустировать… Сам Карлос Паланго умер второго сентября тысяча девятьсот пятидесятого года. Сегодня вручается премия девятнадцатый раз после его смерти.

— Это государственная премия?

— Нет, конечно… Но ее называют национальной. Этим премиям придается большое значение… Все-таки какие-то суммы получают наши бедные литераторы. Всего вручается восемнадцать премий. Девять — за произведения, написанные на местных языках, и девять — на английском.

— Кто субсидирует эти премии?

— Компания, выпускающая алкогольные напитки. Это очень преуспевающая фирма.

Мы поднялись по широкой лестнице весьма современного американского отеля «Манила Хилтон».

В большом зале на сцене сидело много людей. Сын Карлоса Паланго вручал памятные медные дощечки служащим своей компании, заработавшим эти дощечки за долгую службу коньячно-винной компании. Дощечки получали заведующий складом, престарелая секретарша Карлоса Паланго, несколько консультантов фирмы. Играл оркестр. Награжденные кланялись. После того как отзвучали аплодисменты, Паланго-сын приступил к вручению конвертов с деньгами литераторам за стихи, рассказы, маленькие пьесы.

Меж рядами ходили слуги и предлагали гостям изделия фирмы: вина, виски, бренди и водку «Волга». Они вручали рекламный проспект спирто-коньячных изделий фирмы, весьма красочно представленных на проспектах цветной печатью.