Анатолий Шигапов – СВЕТЛЫЙ МАЙК И МУЗЫКАЛЬНЫЙ БУМ 8.0. (страница 5)

Представьте себе сказочный город из русских народных сказок – с расписными теремами, резными наличниками, петушками на крышах, – только увеличенный в сотни раз и парящий в космосе. А вокруг – звёзды, которые подмигивают в такт какой-то неведомой мелодии. Дома здесь были не просто домами – они пели. Каждое бревно, каждая ставенка, каждая резная наличница издавала свою неповторимую ноту, и все вместе они создавали симфонию, от которой по коже бежали мурашки, а волосы вставали дыбом (у кого они были).

– Ничего себе, – выдохнул Павлик, забыв закрыть рот. – Это круче, чем любой концерт, на котором я был.

– А ты был на концертах? – удивилась Аня, поправляя очки и оглядываясь по сторонам с выражением лица профессионального летописца, который только что нашёл золотую жилу.

– Ну… в школе один раз выступал на утреннике. Пел «В лесу родилась ёлочка». – Павлик замялся, вспоминая тот травматический опыт.

– И как? – Аня прищурилась.

– Меня больше не просили. – Павлик вздохнул. – Учительница сказала, что моё исполнение – это новый жанр, который она назвала «музыкальный терроризм». А директор потом долго вытирал стёкла в кабинете – они, оказывается, запотели от моего пения.

– Это потому что ты фальшивил, как Громов после третьей чашки кофе, – заметил Чих, который уже успел забраться на плечо к Светику, чтобы лучше видеть окрестности.

– Эй, между прочим, я тут, – проворчал Громов, поправляя бластер. – И моё пение, между прочим, душевное.

– Душевное, но не слуховое, – парировал Чих.

Мы рассмеялись, но смех наш потонул в общем хоре, который вдруг стал громче. В центре площади водили хоровод. Это было нечто невероятное – сотни, если не тысячи существ в ярких сарафанах и косоворотках двигались плавно, но с такой энергией, что воздух вокруг вибрировал. Они пели – негромко, но проникновенно, и казалось, что сама земля подпевает им. Даже камни под ногами, кажется, отбивали ритм.

– Красиво, – прошептала Аня, и на глазах у неё блестели слёзы. – Очень красиво. Я никогда ничего подобного не видела.

– А я видел, – вдруг сказал Чих, и голос его звучал задумчиво. – Миллион лет назад в одной галактике тоже водили такие хороводы. Только там вместо людей были светящиеся шары, а вместо песен – ультразвук. Но энергия была та же. Это называется «единение». Когда все становятся одним целым.

– И что с той галактикой? – спросил Светик, который светился нежно-голубым, пытаясь подстроиться под общую атмосферу.

– Распалась, – вздохнул Чих. – Они слишком сильно объединились и забыли, что они разные. А без разницы нет гармонии. Есть только однообразный гул.

– Философ ты наш, – усмехнулся Громов. – Лучше скажи, что нам теперь делать? На нас уже смотрят.

И правда, хоровод заметил нас. Музыка стихла так резко, что уши заложило. Все замерли и уставились на пришельцев. Тысячи глаз – человеческих, не очень человеческих (были там и с двумя зрачками, и с тремя, и вообще без зрачков, но с фосфоресцирующими пятнами) – смотрели на нас с любопытством, удивлением и лёгкой настороженностью. Повисла такая тишина, что было слышно, как у Громова тикают часы на руке.

– А чего это они на нас так смотрят? – шепнул Павлик, пятясь назад. – У меня от этого взгляда мурашки не только по коже, но и где-то глубже.

– Боятся, – ответил Чих. – Или удивляются. Мы для них – инопланетяне в самом прямом смысле. Хотя, судя по архитектуре, они сами инопланетяне, просто очень похожи на людей.

– Может, это наши потомки? – предположил дед, который всё это время возился с кофеваркой, пытаясь настроить её на местные частоты. – Переселенцы из древней Руси?

– Дед, ты фантазёр, – покачала головой бабушка. – Какие переселенцы? Тут космос кругом.

Из толпы вышла женщина. Высокая, статная, в расшитом золотом сарафане, с длинной русой косой, которая, кажется, жила своей жизнью и тихонько напевала что-то себе под нос. Коса, я серьёзно, напевала. У неё был свой собственный мелодичный звон, будто в каждый волосок вплели маленький колокольчик.

Она подошла к нам и… запела. Голос у неё был такой, что хотелось закрыть глаза и слушать вечность.

– Что она говорит? – спросил Павлик у Чиха, дёргая его за лапку так, что тот чуть не свалился с плеча Светика.

– Тихо ты, – шикнул Чих, прислушиваясь и одновременно пытаясь удержать равновесие. – Она говорит: «Здравствуйте, гости дорогие. Откуда вы и с какой целью пожаловали? Мы давно не видели чужеземцев. Сотню лет, наверное».

– Скажи ей, что мы по приглашению кофеварки, – ответил я, чувствуя, как внутри закипает знакомое волнение. Каждое новое знакомство с инопланетной цивилизацией начиналось одинаково: сначала мы пугали местных, потом они пугали нас, потом бабушка доставала пирожки, и все становились друзьями.

Чих попытался изобразить это на гуслях (он, оказывается, прихватил с собой маленькие гусли, спрятав их в своей пушистой шерсти – как они там помещались, до сих пор загадка), но получилось не очень складно. Гусли фальшивили, Чих краснел (насколько может краснеть пушистый зверёк – он становился сначала розовым, потом малиновым, потом бордовым), а женщина смотрела на него с недоумением, смешанным с любопытством.

– Позвольте мне, – вдруг сказала бабушка и шагнула вперёд, поправляя фартук и одёргивая кофту.

Она глубоко вздохнула, закрыла глаза на секунду, а потом… запела. Да-да, прямо с порога запела старинную русскую песню, которую, видимо, помнила из своего далёкого ансамблевского прошлого. Голос у неё был чистый, звонкий, с правильными народными обертонами, и когда она выводила особенно высокую ноту, даже птицы (которые, как выяснилось, здесь тоже водились) замолкали и слушали, свесив головы набок.

– Ой, то не вечер, то не вечер,

Мне малым-мало спалось,

Мне малым-мало спалось,

Ой, да во сне привиделось… – пела бабушка, и хоровод замер, затаив дыхание.

Когда она закончила, тишина стояла такая, что было слышно, как где-то далеко капает вода из сломанного фонтана и как Громов переминается с ноги на ногу, пытаясь не скрипеть ботинками. А потом раздались аплодисменты. Не просто аплодисменты – песенные овации. Все вокруг запели хвалебную песню, прославляющую гостью с красивым голосом. Это было похоже на то, как если бы тысяча человек одновременно запела «Многая лета», только мелодия была сложнее и красивее.

Женщина в сарафане подошла к бабушке и низко поклонилась, почти касаясь лбом земли.

– Великая певица, – пропела она (Чих переводил шёпотом, хотя теперь, кажется, и без перевода было понятно). – Ты принесла нам радость. Твой голос – как свет в ночи. Оставайся у нас навсегда. Мы сделаем тебя главной хранительницей песен. У тебя будет свой терем, свои гусли и своя печь для пирожков.

– Спасибо, милая, – смутилась бабушка, краснея как помидор (она вообще не любила, когда её хвалили прилюдно). – Но у нас дела. Дома, знаешь ли, дед, внуки, кофеварка… Хотя погостить можно. Неделю-другую.

– Неделю? – женщина (как мы потом узнали, её звали Лада) заулыбалась. – Это хорошо. Мы покажем вам нашу галактику, научим нашим песням. А вы нас – своим пирожкам.

– Договорились, – кивнула бабушка.

Нас тут же окружили местные жители. Каждый хотел познакомиться, каждый пел свои приветствия. Чих едва успевал переводить, но через полчаса просто махнул лапкой и сказал:

– Всё, я сдаюсь. Они поют быстрее, чем я перевожу. Общий смысл: они рады нас видеть, они давно не видели гостей, и они надеются, что мы останемся надолго.

Светик светился от счастья – ему здесь очень нравилось, потому что все вокруг тоже светились, правда, не физически, а душевно. Но он чувствовал это свечение и отвечал своим, розово-жёлтым, отчего местные детишки (маленькие существа в мини-сарафанах) визжали от восторга и тянули к нему ручки.

– А что это за инструмент у мальчика? – спросила Лада, указывая на балалайку, которую Павлик прижимал к груди как самое дорогое сокровище. Он даже спал с ней в обнимку последние две недели, чем очень раздражал Громова, который жаловался, что балалайка по ночам играет сама по себе и мешает ему ворчать.

– Балалайка, – объяснил Павлик, гордо поднимая инструмент над головой. – Только она не простая, а самогудка. Сама играет.

– Сама? – удивилась Лада, и её глаза расширились. – Такое бывает только в легендах!

Балалайка, словно в подтверждение, тренькнула весёлую мелодию – что-то среднее между «Калинкой-малинкой» и «Барыней», да ещё и с джазовыми импровизациями (она у нас вообще разносторонняя).

Местные музыканты ахнули. Из толпы вышел пожилой гусляр с длинной седой бородой, которая, кажется, тоже умела петь (она тихонько гудела в такт его шагам). Глаза его были полны мудрости и лёгкого безумства, как у всех настоящих сказителей.

– Это же легендарный инструмент! – воскликнул он, подходя ближе и чуть не споткнувшись о собственную бороду. – Я думал, такие только в сказках бывают. Самогудки – великая редкость. У нас в галактике только одна такая была, да и ту украли космические пираты тысячу лет назад. С тех пор мы ищем, но безуспешно.

– Мы её не крали, – быстро сказал Павлик, пятясь назад. – Нам подарили. Честное слово! Один гусляр с планеты Ладога подарил. Мы там фестиваль проводили.

– Я знаю, – улыбнулся гусляр, и его глаза заблестели. – Честные люди сразу видно. А воры всегда отводят глаза. А у тебя, парень, глаза честные. Меня зовут Садко. Я главный сказитель этой галактики. Можно сказать, хранитель историй.