Анатолий Шигапов – САД ПЕРВЫЙ ВЗДОХ (страница 2)

Мать говорила, что запахи - это душа дома, и Лира, хоть и не понимала до конца значения этих слов, верила ей безоговорочно, верила во всём, и это было единственное, что девочка знала наверняка в свои пять лет: мать никогда не лжёт. Даже когда мать говорила, что у неё всё хорошо, хотя под глазами проступали тени, а щёки бледнели, Лира всё равно верила, потому что мамина улыбка была для неё таким же незыблемым законом, как восход солнца на востоке и вечное течение реки вниз. Эта вера стала её опорой, тихим якорем в мире, где многое оставалось загадкой, - и она держалась за неё, как утопающий за соломинку, даже не осознавая, что однажды этой соломинки не станет.

Мать работала прачкой - для богатых людей из города, что жили в высоких особняках на том берегу, где река сужалась и становилась прозрачной, почти стеклянной. Иногда Лира видела эти особняки издалека, и они казались ей замками из сказок - с белыми колоннами и острыми шпилями, устремлёнными в небо; ей представлялось, как там, внутри, ходят люди в шёлковых платьях и бархатных камзолах, а по мраморным лестницам бегают ручные павлины. Но мать никогда не водила её туда. «Не наше это, милая, - говорила она, качая головой. - Наше дело - стирать, а не разглядывать».

Руки у матери были красными, с глубокими трещинами от холодной воды и едкого мыла, которое она делала сама - из золы и жира, меся эту смесь часами, пока та не превращалась в серую, пахнущую дымом массу. Лире казалось, что мамины руки всегда болят; красные пятна на тряпках она видела, но мама улыбалась и говорила: «Ничего, доченька. Это просто вода». И Лира верила, потому что мама никогда не врала. Капли крови падали в таз с водой и расплывались алыми облачками, но мать делала вид, что ничего не случилось, и напевала свою любимую песню - старую, тягучую, о девушке, которая ждала моряка с далёких берегов. Гладила вороха белья, стоя на коленях у тазика, и спина болела так, что по ночам не находилось места в кровати, но на рассвете она опять вставала с улыбкой, разминая затёкшие руки. Улыбка была у неё особая - тёплая, как печка в холодный вечер, и всегда предназначалась только Лире.

Даже когда Лира просыпалась от ночных кошмаров, в которых за ней гнались чёрные тени без лиц, мать приходила к её кровати, поправляла одеяло и улыбалась ей в темноте. И Лире сразу становилось спокойно, будто эти тени были всего лишь игрой воображения, а реальный мир - это мамины руки, гладящие её по голове, и тихий шёпот, обещающий, что всё будет хорошо.

Они были бедны - и Лира знала это. Видела, как мать пересчитывает медяки на столе, раскладывая их по кучкам: одна - на хлеб, вторая - на дрова, третья - на соль и мыло. Видела, как откладывает хлеб «на чёрный день» - маленький, чёрствый кусок, который прятала в шкафчик и никогда не трогала, даже когда сама оставалась голодной. Видела, как штопает свои платья, пока они не становились похожими на лоскутные одеяла, и каждую новую дыру зашивала с такой тщательностью, будто это было не просто платье, а карта её жизни, где каждая заплатка означала прожитый день. Знало это и то, что нет игрушек, кроме самодельных кукол из тряпок и шерстяных ниток, а ботинки, купленные на базаре, уже продырявились на мысках, но мать набивала их травой и говорила, что так даже теплее. И всё же они были счастливы. По крайней мере, Лира была счастлива. Её мир состоял из маленьких радостей: тёплый хлеб с маслом по утрам, когда мать отламывала самый румяный край и намазывала его жёлтым, пахучим, тающим во рту маслом; брызги речной воды на лице в жаркий день, когда удавалось сесть на мостки и болтать ногами над самой поверхностью; песня матери, которую та напевала, стирая бельё, - мелодия, вплетавшаяся в шум воды и шелест ветра; и, конечно, та самая фотография в ящике комода, завернутая в чистую льняную тряпицу, чтобы не выцвела окончательно.

Отца Лира не помнила. Совсем. Ни голоса, ни запаха, ни того, как он держал её на руках. Но его лицо, застывшее на выцветшем снимке, было ей роднее всего на свете. На том фото он держал её на руках - совсем крошечную, в белом одеяльце, безмятежно уткнувшуюся носом в его плечо, и даже сквозь выцветшую бумагу было видно, как её пальчики сжимают край его рубашки, будто даже во сне не хотели отпускать. Запаха его, голоса, рук - всего этого не осталось в памяти. Остались только глаза на фотографии: усталые, но такие тёплые, с лучиками морщин в уголках, выдававшие в нём человека, умеющего улыбаться, даже когда жизнь была тяжела. Худое, слегка загорелое лицо, острые скулы, тонкие губы, а на шее - странный камень на тонком кожаном шнурке, тёмный, почти чёрный, с золотистыми прожилками, которые, как казалось Лире, переливались на фото нездешним, внутренним светом, словно внутри него горела маленькая звезда, видимая только в самые тёмные ночи. Она часто подолгу разглядывала снимок, водя пальцем по контуру его лица, по щетинистому подбородку, по этому волшебному камню, и каждый раз ей казалось, что он смотрит на неё с фотографии не как на постороннего человека, а как на самое дорогое, что у него было.

«Что это у него?» - как - то спросила она у матери, когда та в очередной раз вытирала пыль с комода.

Вопрос повис в воздухе, тяжёлый и липкий, как утренний туман над рекой. Мать, разбиравшая выстиранное бельё в углу, замерла на мгновение, и её руки, до этого двигавшиеся ритмично и уверенно, остановились. Её лицо, всегда такое улыбчивое и открытое, вдруг стало чужим - замкнутым, каким - то каменным, как будто внутри неё захлопнулась дверь, которую Лира даже не замечала раньше. Глаза потемнели, а пальцы, сжимавшие мокрую простыню, побелели на костяшках, и девочка увидела, как по рукам матери пробежала дрожь - мелкая, едва заметная, но отчётливая. Потом она резко, почти грубо, выхватила фотографию из рук Лиры и убрала её обратно в ящик, захлопнув его с глухим стуком, который эхом разнёсся по комнате и на мгновение заглушил даже шелест реки за окном.

«Просто украшение, - сказала мать, не глядя на дочь, и голос её звучал глухо, будто она говорила сквозь плотную ткань. - Он любил его. Не трогай его больше, хорошо?»

Лира не поняла такого резкого тона. Мать никогда не говорила с ней так - никогда та разбивала чашку, никогда приносила в дом грязную глину с берега, ни даже когда однажды случайно обожгла мамину любимую скатерть. В голосе матери прозвучала нотка, которую Лира не могла объяснить: смесь страха и горечи, как будто она говорила о ране, которая всё ещё не зажила и кровоточит под повязкой, которую она старательно прячет от всех. И девочка вдруг почувствовала, что за этим ящиком, за этой фотографией и этим камнем скрывается что - то большое, тёмное и опасное, что мать не хочет ей показывать, как не показывает нож для резки мяса или старые письма, которые иногда достаёт из - под матраса и читает, когда думает, что Лира спит.

«Где он сейчас?» - спросила Лира, глядя на закрытый ящик, и её голос прозвучал тише, чем она хотела, потому что в груди вдруг стало тесно.

Мать замолчала. Тишина в комнате стала тягучей, густой, почти осязаемой - её можно было резать ножом, как холодный кисель. Внезапно Лира услышала, как мать вздохнула - долго, с дрожью, будто воздух в её лёгких превратился в ледяные иглы, - и та подошла к дочери, села на корточки. На лице матери боролись друг с другом разные чувства: боль, страх, нежность и что - то ещё, чему девочка не могла найти названия. Красные, обветренные руки легли на плечи Лиры - шершавые, как кора старого дуба, но тёплые, и привычное тепло разлилось по телу. На секунду лицо матери дрогнуло, будто она собиралась заплакать, и на ресницах блеснула крошечная слезинка, но мать сдержалась, сглотнула и улыбнулась. Улыбка эта была другой - как маска, которую мать надела, чтобы скрыть что - то внутри: тонкая, хрупкая, готовая треснуть от любого неосторожного слова.

«Он болел, Лира, - тихо произнесла она, и голос дрогнул на последнем слоге. - Лекарства не помогли. Ты была совсем маленькая, ты даже не помнишь его лица. Он ушёл, милая. Ушёл туда, откуда не возвращаются».

Что такое смерть, Лира не понимала. Для неё это было абстрактное слово, что - то такое же непонятное, как «бесконечность» или «вечность» - понятия, слышанные в церковных песнопениях по праздникам, но смысла которых нельзя было уловить. Отец просто ушёл - думалось ей. Ушёл далеко, может быть, в тот самый большой и богатый город, откуда мать приносила грязное бельё. В воображении рисовалось, как он идёт по широким каменным улицам, где дома выше самых высоких деревьев в их лесу, и улыбается прохожим, а те уступают ему дорогу, потому что он выглядит важным и сильным. Верилось, что однажды он вернётся, придёт в дом у реки - такой же, как на фотографии, только живой и настоящий, с тёплой улыбкой, с запахом табака и дождя, с тем самым загадочным камнем на шее. Он обнимет её, подбросит к потолку и засмеётся своим низким, раскатистым смехом, и всё станет хорошо, как в сказках, которые мать рассказывала ей перед сном. Этого она ждала. Ждала изо дня в день, прислушиваясь к шагам на дороге, что вела к их дому, и каждый раз, когда кто - то проходил мимо, сердце начинало биться быстрее - а вдруг это он?