Анатолий Шигапов – ЛИНИЯ ЖИЗНИ (страница 7)

– Ничего, – ответил он глухо. – Просто… он очень похож на моего отца. На меня. Ты замечала?

– Замечала, – тихо сказала Анна. – С первой нашей встречи.

Они замолчали. В комнате повисла тишина, в которой слышно было только дыхание двоих людей, внезапно почувствовавших, что их связывает нечто большее, чем случайность.

– Может, мы родственники? – попытался пошутить Константин.

– Может, – серьезно ответила Анна. – Но я не хочу проверять. Мне все равно. Ты – это ты.

Он обнял ее, прижал к себе.

– Спасибо, – сказал он. – За то, что ты есть.

И они стояли так, глядя на падающий снег, и чувствовали, как между ними протягивается тонкая нить – линия жизни, которая соединила прошлое с настоящим, а настоящее – с будущим.

Глава 5. Ночной звонок

1997 год, февраль

Ночь выдалась морозной и звёздной. Такие ночи Константин ненавидел больше всего. В Чечне в ясные ночи обычно начинались обстрелы – луна светила, как прожектор, делая их мишенями. Здесь, в Москве, луна светила так же беспощадно, и он лежал с открытыми глазами, боясь заснуть.

Анна спала рядом, тихо посапывая, уткнувшись носом в его плечо. Её тёмные волосы разметались по подушке, пахли чем-то домашним – то ли мылом, то ли просто ею. Константин осторожно погладил её по голове, чувствуя, как внутри разливается тепло. И вместе с теплом – страх.

Он боялся, что она уйдёт, как только узнает его настоящего. Увидит те кошмары, что живут в его голове. Услышит крики, которые он иногда издаёт во сне. Поймёт, что он не герой, а сломанный человек, который притворяется нормальным.

Часы показывали половину третьего. Константин закрыл глаза, стараясь дышать ровно. Может, удастся поспать хоть пару часов…

Он снова был там.

Горы. Солнце печёт так, что плавится каска. Они идут по ущелью – он, Сашка, ещё четверо. Разведка. Говорят, здесь чисто, но Константин чувствует: что-то не так. Слишком тихо. Даже птицы молчат.

– Сашка, притормози, – говорит он в рацию.

– Всё норм, Костян. Расслабься.

Сашка идёт впереди, чуть правее. Его широкие плечи загораживают обзор. Константин видит только его спину, автомат, каску. И вдруг – щелчок. Не выстрел, а именно щелчок, как будто ветка сломалась. Сашка оседает, нелепо взмахнув руками.

– Саша!

Константин бросается к нему, переворачивает. Лицо друга – это уже не лицо. Кровавое месиво, из которого торчат осколки костей. Но глаза открыты, и губы шевелятся. Он что-то говорит, но звука нет. Кровь хлещет изо рта, заливает Константину руки, форму, глаза.

– Держись! Саша, держись!

Взрыв. Константина подбрасывает, накрывает землёй. Темнота. Тишина. И вдруг – голос Сашки, отчётливый, как будто он рядом:

– Костян, ты где? Почему ты меня бросил?

Константин рванулся, закричал, пытаясь вырваться из-под земли, но земля давила, не пускала, душила…

– Тише, тише, я здесь.

Он открыл глаза. Над ним склонилась Анна, испуганная, с растрёпанными волосами. Одной рукой она гладила его по щеке, другой сжимала его ладонь.

– Ты кричал во сне, – тихо сказала она. – Костя, ты в порядке?

Он смотрел на неё, не узнавая. Сердце колотилось где-то в горле, рубашка промокла насквозь. Потом реальность медленно вернулась. Он в Москве. В её мастерской. Рядом с ней. Сашка мёртв уже два года.

– Воды, – прохрипел он.

Анна метнулась на кухню, принесла стакан. Он пил жадно, расплескивая, чувствуя, как дрожат руки. Она села рядом, обняла его, прижала к себе.

– Это опять тот сон? – спросила она.

– Да.

– Расскажи мне.

– Не надо.

– Надо, Костя. Я хочу знать. Я хочу понимать, что с тобой происходит.

Он молчал долго, глядя в стену. Потом заговорил – глухо, отрывисто, словно вытаскивая из себя осколки.

– Мы были в разведке. Говорили, что там чисто. Сашка шёл первым. Снайпер. Прямо в голову. Я подбежал, а он ещё живой был, смотрел на меня, хотел что-то сказать. А потом – взрыв. Фугас. Меня отбросило, контузило. Я очнулся через сутки в госпитале. А Сашки уже не было.

Анна молчала, только гладила его по спине.

– Я его не спас, – продолжал Константин. – Я даже не смог его вытащить. Он там остался, в горах. И я каждую ночь вижу его лицо. И слышу голос: "Почему ты меня бросил?"

– Ты не бросал, – твёрдо сказала Анна. – Ты был ранен. Ты ничего не мог сделать.

– Мог. Надо было идти другим маршрутом. Надо было настоять, чтобы он не лез вперёд. Надо было…

– Хватит. – Она взяла его лицо в ладони, заставила смотреть в глаза. – Ты не виноват. Слышишь? Ты не виноват. Война никого не щадит. Ни его, ни тебя.

Он смотрел на неё и видел в её глазах не жалость, а что-то другое – силу, которая была сильнее его слабости.

– Почему ты со мной? – спросил он вдруг. – Я же сломанный. Я ночами ору, днём хожу как зомби, пью, как сапожник. Зачем тебе это?

Анна улыбнулась – грустно, но тепло.

– А ты не догадался? Я люблю тебя, дурака.

Он замер. Слово "люблю" прозвучало так просто, так естественно, что он не сразу поверил. Никто не говорил ему этого после мамы. Да и мама говорила редко – она умерла, когда он был подростком.

– Но мы знакомы всего пару месяцев, – возразил он.

– А какая разница? Я с первой встречи почувствовала: ты мой. Хотя ты вёл себя как последний циник.

Он усмехнулся.

– А ты как святая. Ходишь, спасаешь старые стены, веришь в добро. Мы же разные, как лёд и пламень.

– Разные – хорошо, – ответила Анна. – Лёд и пламень вместе дают воду. А вода – это жизнь.

Они замолчали. За окном светало. Где-то запели первые птицы – февральские, смелые, не верящие в морозы. Константин вдруг почувствовал, что кошмар отступил. Не исчез, но отступил, спрятался в угол сознания, уступив место этому утру, этой женщине, этому свету.

– Спасибо, – сказал он.

– За что?

– За то, что ты есть.

В восемь утра зазвонил телефон. Константин глянул на определитель – Глеб. Чёрт, совсем забыл, что они договаривались встретиться.

– Привет, – ответил он.

– Костян, ты где? Мы же в десять утра договаривались на Петровке пересечься. Ты проспал, что ли?

– Не проспал, просто… – Константин посмотрел на Анну, которая уже возилась на кухне. – Обстоятельства.

– А, понял. – Глеб усмехнулся. – Ладно, давай в час. И захвати материал по люберецким.

– Договорились.

Константин отключился и пошёл на кухню. Анна жарила яичницу, напевая что-то себе под нос. Она была в его рубашке, босая, с растрёпанными волосами, и выглядела такой домашней, что у него защемило сердце.

– Есть хочешь? – спросила она, не оборачиваясь.