Анатолий Шигапов – ЛИНИЯ ЖИЗНИ (страница 2)

И вдруг она поняла, отчего вздрогнула. Глаза. Эти глаза она видела на старой фотографии. Тот самый офицер, только без погон и на сто лет позже. То же выражение – словно человек знает что-то, чего не знают другие.

Анна отвела взгляд. Глупости. Просто показалось. Тысячи людей похожи друг на друга.

Митинг тем временем набирал обороты. Академик разошелся, перешел на личности, поминал «новых русских», которые плюют на историю. Толпа загудела. Кто-то запустил в сторону мэрии яйцом – оно разбилось о стену, оставив желтое пятно. Подъехал автозак, из него высыпали омоновцы с дубинками.

– Прекратить! – рявкнул мегафон с другой стороны.

Началась обычная для тех лет неразбериха. Кого-то повели в автозак, старушки завизжали, студенты запели «Интернационал». Анна пыталась сохранять спокойствие, но ее толкнули, плакат сломали, и она оказалась прижатой к ограждению.

– Осторожно.

Чья-то рука подхватила ее под локоть, не давая упасть. Она обернулась – тот самый журналист с колючими глазами стоял рядом, прикрывая ее спиной от напиравшей толпы.

– Спасибо, – выдохнула Анна.

– Не за что. – Он говорил хрипло, будто прокуренно. – Вы тут зачем? Плакат ради?

– Я архитектор. Это мой объект.

– А, реставраторша. – В его голосе послышалась насмешка. – И много вы нареставрировали?

Анна вспыхнула.

– А вы кто такой, чтобы судить? Журналист? Так пишите правду, а не глумитесь.

Он усмехнулся, показав желтоватые зубы.

– Правду? Я правду каждый день в морге вижу. А ваша правда – она только для живых, у которых есть время по старым стенам ползать.

– Вы циник.

– Я реалист. – Он отпустил ее локоть, толпа немного рассеялась. – Ладно, бывайте. Если не заберут в обезьянник.

И он пошел прочь, не оглядываясь. Анна смотрела ему вслед и чувствовала странное раздражение. Кто он такой? Почему он так смотрел? И почему эти глаза…

Вечером она сидела в мастерской и пыталась работать, но мысли возвращались к утренней встрече. Дурак. Наглый, циничный тип. И все же что-то в нем было – какая-то боль, которую он прятал за насмешкой. Анна тряхнула головой, отгоняя наваждение.

Через неделю она узнала, что особняк все-таки отстояли – временно, до нового рассмотрения. Это была маленькая победа. Анна праздновала ее в одиночестве, с бутылкой дешевого вина и бутербродами. Зазвонил телефон.

– Анна Ильинична? Вас беспокоят из редакции «Московского комсомольца». Мы хотим взять у вас интервью о борьбе за особняк. Наш корреспондент, Константин Лихачев, мог бы встретиться с вами завтра?

Анна поперхнулась вином.

– Лихачев? – переспросила она.

– Да. Он как раз писал о сносах, хочет сделать материал.

– Хорошо, – сказала Анна после паузы. – Пусть приходит. Завтра в десять.

Она положила трубку и долго смотрела в окно. Настырный тип. Но, возможно, через него удастся донести правду до широкой аудитории. Хотя какой от него толк, если он считает ее наивной дурочкой?

На следующее утро он появился ровно в десять. Та же потертая куртка, та же небритость, но в руках – не блокнот, а диктофон. Анна впустила его в мастерскую, предложила чай. Он отказался, сел на табурет, оглядывая стены, заставленные эскизами, чертежами, фотографиями.

– У вас тут как в музее, – сказал он без насмешки, скорее удивленно.

– Это работа. – Анна села напротив. – Задавайте свои вопросы.

Он включил диктофон и начал спрашивать. Оказалось, он готовился: знал историю особняка, даты, имена архитекторов. Анна отвечала подробно, увлекаясь, забывая о своей неприязни. Когда она говорила о любимом деле, она преображалась – глаза загорались, голос становился мягче.

Константин слушал, изредка кивая. А потом вдруг спросил:

– А вы верите, что это все имеет смысл? Ну, стены эти, фрески… Кому они нужны сейчас, когда люди каждый день гибнут?

Анна замерла.

– Вы о чем?

– О жизни. – Он отвел взгляд. – Я с войны вернулся. Чечня. Там я насмотрелся на то, как быстро все это… – он обвел рукой мастерскую, – становится пеплом. Люди, дома, память. Все сгорает. А вы тут за старые кирпичи бьетесь.

– Это не кирпичи, – тихо сказала Анна. – Это душа. Без прошлого нет будущего. Если мы сотрем память, мы перестанем быть людьми.

Он долго смотрел на нее. Потом выключил диктофон.

– Знаете, вы первая, кто мне это так сказал. Обычно все говорят про деньги, про статус, про престиж. А вы – про душу.

– А вы, – Анна вдруг осмелела, – вы первый, кто спросил меня про смысл. Обычно спрашивают про сроки и бюджеты.

Они помолчали. В мастерской пахло красками и деревом, за окном шумел город. И в этой тишине между ними что-то возникло – тонкое, почти неуловимое, но настоящее.

– Я напишу хорошую статью, – сказал Константин, поднимаясь. – Обещаю. Не про кирпичи, а про то, что вы говорили.

– Спасибо, – Анна тоже встала. – И… будьте осторожны. Там, где вы работаете.

Он усмехнулся, но в глазах мелькнуло что-то теплое.

– Постараюсь.

Когда он ушел, Анна еще долго сидела неподвижно. Потом подошла к столу, где лежали старые фотографии из подвала. Снова достала снимок офицера, поднесла к свету.

Тот же взгляд. Та же глубина. То же чувство, что этот человек видел слишком много смерти.

– Кто ты? – прошептала Анна. – И кто он?

Ответа не было. Только ветер стучал в окно, и где-то вдалеке завывала сирена – Москва жила своей жизнью, равнодушная к тайнам прошлого.

Глава 2. Криминальная хроника

1996 год, ноябрь

Редакция «Московского комсомольца» размещалась в старом здании на улице 1905 года, где пахло типографской краской, дешевым кофе и вечным цейтнотом. Константин Лихачев сидел за своим столом, заваленным бумагами, и тупо смотрел в монитор. На экране мигал курсор, а в голове было пусто, как в сгоревшем доме.

Он не писал статью уже третий час. Тема была стандартная: разборка в Люберцах, трое трупов, стреляли из автоматов. Факты, имена, версии – все это он мог бы набрать с закрытыми глазами. Но сегодня пальцы не слушались. Перед глазами стояло другое: лицо той женщины из мастерской, Анны. Как она говорила о старых стенах, о душе, о памяти. Как смотрела на него – не с жалостью, не с презрением, а словно видела что-то, чего он сам в себе уже не замечал.

– Лихачев, ты спишь? – над ухом раздался голос редактора отдела криминала, дяди Паши, грузного мужика с вечно красным носом. – Материал когда сдашь? У меня верстка через два часа.

– Будет, – буркнул Константин, не оборачиваясь.

– Смотри у меня. Если опять опоздаешь, премии лишу.

Редактор ушел, и Константин снова уставился в монитор. Надо было писать. Он вздохнул, отхлебнул остывший кофе и начал набирать: «Вчера вечером в Люберцах произошла перестрелка между двумя преступными группировками…»

Слова ложились на экран ровно, без эмоций. Он научился писать так, чтобы читатель содрогнулся, но сам оставался холодным. Иначе нельзя – сойдешь с ума. За два года в криминальной хронике он описал сотни смертей: заказные убийства, бытовуху, разборки, случайных прохожих под пулями. Сначала снились кошмары, потом перестал. Организм выработал иммунитет.

Или ему только казалось.

Закончив статью, Константин отправил ее редактору и откинулся на спинку стула. В накуренной комнате стоял гул голосов: коллеги обсуждали новые указы, кризис, чеченские события. Кто-то громко смеялся над анекдотом. Константин не слушал. Он смотрел в окно на серое ноябрьское небо и думал о том, что пора бы уже напиться.

Ровно в семь вечера он вышел из редакции и пешком побрел к метро. Москва готовилась к ночи: зажигались фонари, неслись куда-то машины, в переулках уже маячили подозрительные личности. Константин шел быстро, не глядя по сторонам. В кармане куртки лежала фляжка с коньяком – он отхлебнул на ходу, чтобы согреться.

Дома его никто не ждал. Квартира на окраине, однокомнатная, с ободранными обоями и вечным запахом сырости, встречала его тишиной. Константин бросил куртку на стул, включил телевизор для фона и достал из холодильника банку пива. Пить начал еще вчера, и сегодняшний вечер не сулил ничего, кроме продолжения.

Телевизор бормотал про дефолт, про Ельцина, про войну. Константин переключил на музыкальный канал – там крутили клип «Сектора Газа». Он пил пиво и пытался не думать. Не думать о Чечне, о Сашке, который остался там, в горах, о том, как они попали в засаду, как стреляли, как он тащил друга, а тот уже был мертв. Не думать о том, что он, Константин, жив, а Сашка – нет. Не думать о том, что дома его никто не ждет и не ждал никогда.

Но мысли лезли сами. Они были липкими, как паутина, и такими же невыносимыми.

Он уснул под утро прямо на диване, в одежде. И снова пришло это.

Горы. Жара. Пыль. Они идут по ущелью, Сашка впереди, чуть правее. Шутят про что-то, кажется, про девчонок. Вдруг – щелчок. Не выстрел, а именно щелчок, как будто ветка сломалась. Сашка оседает, нелепо взмахнув руками. Константин бросается к нему, переворачивает, а у того вместо лица – кровавое месиво. И глаза открыты, и губы шевелятся, но звука нет. А потом взрыв, и Константина накрывает землей, темнотой, тишиной…