Анатолий Шигапов – КОРНИ (страница 15)

- Десять тысяч? - переспросил он, и в голосе его слышалась та холодная, ядовитая насмешка, которая была свойственна ему, когда он говорил о своих врагах. - Десять тысяч для этого толстого, жадного медведя? Дай ему эти, - он взял пачку фальшивых бумаг и протянул их адъютанту. - Пусть звенят, пусть он радуется, пока не поймёт, что они ничего не стоят. Он не отличит настоящие деньги от фальшивых - он тупой и жадный, как все эти русские медведи, которые молятся своим иконам и верят, что Бог на их стороне. Но Бога нет, капитан. Есть только сила и деньги. И если у нас нет денег, у нас есть хитрость. Мы обманем их всех, и они никогда не узнают правды.

Он подошёл к камину, где дрова уже прогорели, оставляя только красные, тлеющие угли, которые слабо освещали комнату. На каминной полке лежал серебряный крест - трофей, отнятый у русского офицера, убитого в одном из стычек у границы. Крест был старый, с потёртой поверхностью, с выщербленными краями, и на нём, если присмотреться, можно было увидеть едва заметные следы от пальцев, которые касались его в молитве. Фридрих взял его в руки, посмотрел на распятие, на тусклый, потемневший металл, и его лицо исказилось гримасой отвращения. Он размахнулся и швырнул крест в камин, в самую золу, где он упал среди остывающих углей, и лёгкий, тонкий дымок поднялся вверх, словно последний вздох.

- Пусть горит в аду вместе с их верой, - сказал он, отвернувшись от камина, и в голосе его была та холодная, ледяная пустота, которая всегда появлялась у него, когда он говорил о религии. - Мы не нуждаемся в этом суеверии, в этих глупых обрядах, в этих иконах и крестах. Мы - просвещённые люди, мы знаем, что мир устроен не молитвами, а разумом и силой. И мы победим, потому что мы умнее их, потому что мы не тратим время на глупые молитвы.

Адъютант молчал, пряча глаза, и в душе его поднимался тот тихий, невысказанный страх, который он испытывал всякий раз, когда видел, как его король глумится над святынями. Он знал, что король ошибается, что есть вещи, которые сильнее золота и разума, но он не смел перечить, ибо знал, что Фридрих не терпит возражений. Он молча поклонился, принял фальшивые деньги и вышел из кабинета, оставляя короля одного с его пустотой и его гордыней.

Петербург, кабинет Бестужева, та же осень. В этот вечер за окнами выла метель, и снег, крупный и колючий, бил в стёкла, залепляя их белой пеленой, так что казалось, что город, весь Петербург, провалился в безмолвную, ледяную пустоту. Канцлер сидел за своим массивным столом, заваленным бумагами, и изучал досье на Фридриха, которое составил Трубецкой и которое только что было доставлено в Зимний дворец. В досье были перехваченные письма, доносы агентов, записки о том, что прусский король публично высмеивает религию, называет православных «варварами с иконами» и гордится своим безбожием, считая веру уделом слабых и невежественных людей. Бестужев перелистывал страницы, и лицо его мрачнело с каждой новой строкой, с каждым новым свидетельством той глубокой, ледяной ненависти, которую король Пруссии питал к России и к её вере.

- Господи, - прошептал он, поднимая глаза к иконе Спаса, которая висела в углу, и голос его дрожал от волнения, - прости ему, ибо не ведает, что творит. Он слеп, он не видит истины, он не знает, что такое настоящая вера, что такое любовь и смирение. Он не знает, что без Бога человек слаб, что без веры его душа пуста и никчёмна. Но мы знаем, мы, православные, знаем, что кто поднимает руку на веру, тот будет посрамлён. И я молюсь, чтобы Господь вразумил его, чтобы Он открыл ему глаза и показал ему истину. А если он не хочет видеть, пусть он будет наказан по делам своим.

Он перекрестился, подозвал секретаря, который ждал у дверей, и протянул ему тяжёлую папку с досье.

- Отправь это в армию Трубецкому, - сказал он, и голос его был твёрд и серьёзен. - Пусть знает, с кем имеет дело, пусть знает, что враг наш не просто силён, но и безбожен. Фридрих - как бес, как дьявол: хитрый, голодный, жадный, но без Бога. А без Бога, без веры, без страха Божия, он слаб, сколько бы фальшивых монет он ни печатал, сколько бы армий ни собирал. Мы же сильны верой, и это наша главная сила. Напиши также, что я верю в него, в Трубецкого, верю, что он найдёт предателя, что он не даст предателям погубить Россию.

Секретарь поклонился, принял папку и вышел. Бестужев остался один, снова перекрестился и надолго замер перед иконой, молясь о России, о её армии, о её народе, о том, чтобы Господь не оставил их в эту тяжёлую годину.

Дон, станица Берёзовская, то же воскресное утро. Зима в тот год пришла рано, и мороз стоял такой, что деревья трещали, и пар клубился изо рта у людей, когда они шли в церковь. Церковь Покрова Пресвятой Богородицы, старая, деревянная, с облупившимся куполом, стояла в центре станицы, и звон её колокола разносился далеко по степи, сзывая верующих на утреннюю службу. Аксинья стояла у иконы Богородицы, держа на руках маленького Ивана, который уже начал улыбаться и тянуть свои маленькие ручки к лику святой, словно чувствуя ту благодать, которая исходила от иконы. Она была в тёмном, шерстяном платке, лицо её было бледным, но глаза, большие и глубокие, горели той верой, которая помогала ей ждать и надеяться. Рядом с ней стоял старый Иван, опираясь на свой потёртый костыль. Он уже не мог стоять ровно, спина его была сгорблена, и руки дрожали, но он был здесь, в церкви, потому что вера была его опорой, его единственной силой в этой жизни.

Отец Алексий вышел из алтаря, держа Евангелие в руках, и начал службу. Когда он прочитал ту главу от Матфея, где сказано: «Блаженны миротворцы, ибо они будут наречены сынами Божиими», он закрыл книгу, поднял глаза на прихожан и обратился к ним, и голос его звучал ровно и твёрдо:

- Братья и сестры мои, возлюбленные о Господе! Враг идёт на нашу землю, и враг этот не просто силён, он безбожен. Прусский король, Фридрих, хочет попрать нашу веру, наши обычаи, нашу свободу. Он не верит в Бога, он смеётся над святынями, он считает нас варварами. Но не бойтесь, не бойтесь, ибо Господь сильнее всех врагов, сильнее всех безбожников. Молитесь за наших воинов, за Емельяна, за всех, кто защищает православную веру. Пусть ваши молитвы будут их щитом и мечом, пусть ваши молитвы защитят их от пули и сабли.

Аксинья прижала к себе сына, и он, словно чувствуя её тревогу, затих и прижался к её груди. Она прошептала, и голос её был тих, но твёрд:

- Господи, сохрани его, сохрани Емельяна, сохрани всех наших воинов. Дай им сил и веры, дай им мужества и терпения. Не дай им погибнуть в чужой земле, не дай им погибнуть без покаяния.

Дед Иван перекрестился широко, размашисто, как это делали его деды, и посмотрел на икону Николая Угодника, который почитался покровителем казаков. Он знал, что война уже близко, что его внук уже там, на границе, готовится к битве, и он верил, что Господь защитит его, как защищал всех их предков.

Рига, казарма. Поздний вечер был тихим и холодным - только ветер завывал за стенами, да коптилка, стоявшая на столе, шипела и разбрасывала тени по комнате, делая её похожей на пещеру, где собрались дикие звери. Емельян сидел на деревянных нарах, перебирая чётки, которые дал ему Иван-хохол. Его пальцы, грубые и мозолистые, скользили по деревянным бусинам, и он считал молитвы, прося у Господа защиты и сил для себя и для своих товарищей. Рядом с ним лежало Евангелие, открытое на псалме 90, который он любил читать перед сном, ибо в этих словах была та глубокая, успокаивающая сила, которая помогала ему заснуть и не бояться того, что ждёт его завтра.

- «Живый в помощи Вышняго, в крове Бога Небесного водворится...», - читал он вслух, и голос его звучал ровно, без дрожи, как у человека, который уверен в своей вере и не боится смерти.

Иван сидел рядом, слушал его и шевелил губами, повторяя слова про себя. Другие солдаты, слыша его голос, подходили, садились на нары и слушали, кто-то крестился, кто-то закрывал глаза и погружался в тихую, глубокую молитву. В казарме было тихо, только коптилка шипела, да слышно было, как где-то на улице ветер гонит сухие листья.

Закончив читать, Емельян закрыл книгу и сказал, и голос его был серьёзен и спокоен:

- Дед мой, Иван, говорил мне, когда я был маленьким: «Фридрих - лиса, а лису бьют капканом. Капкан наш - правда Божия, наша вера. Мы воюем за веру, за детей, за берёзы, за ту землю, которую нам завещали предки. А он воюет за своё брюхо, за золото, за славу, за свою гордыню. Поэтому мы сильнее, потому что правда на нашей стороне». Я верю в это, верю всем сердцем. Мы сильнее, потому что с нами Бог, потому что мы не боимся смерти, ибо знаем, что смерть - это только переход в жизнь вечную.

Солдаты перекрестились, кто-то прошептал «Аминь», и в этом простом слове было больше силы, чем во всех фальшивых ассигнациях Фридриха, чем во всех его армиях, чем во всей его хитрости. Емельян убрал чётки за пазуху, лёг на нары, закрыл глаза и начал молиться, и его молитва, тихая и искренняя, поднималась к небу, к Богу, который был его защитником и его надеждой.

Вена, императорский дворец, та же осень. Мария Терезия стояла на коленях в своей частной часовне, перед большим, позолоченным распятием, украшенным драгоценными камнями, которые мерцали в свете свечей. Она молилась, и голос её был тихим, но настойчивым, как у человека, который привык получать то, что просит. Рядом с ней стоял её духовник, старый монах в чёрной рясе, и тихо читал молитвы, но императрица не слышала его - она была погружена в свой разговор с Богом.