Анатолий Шигапов – КОРНИ (страница 16)

- Господи, Господи, - шептала она, и лицо её было бледно и сосредоточенно, - верни мне Силезию, верни мне то, что принадлежит мне по праву, по праву моего отца, по праву моих предков. Эти земли были украдены у меня этим безбожником, этим Фридрихом, и я не успокоюсь, пока не верну их. Пусть русские прольют кровь за мою землю, пусть австрийские солдаты сразятся за мою честь. Я готова сделать всё, чтобы вернуть то, что у меня отняли, и Ты, Господи, должен помочь мне в этом.

Она встала с колен, перекрестилась и подошла к столу, на котором лежало письмо, адресованное русской императрице. В нём она требовала немедленного наступления, почти приказывала, как будто имела право командовать русской армией, как будто Россия была её вассалом. Она не знала, не хотела знать, что русские воюют не за неё, не за её Силезию, а за свою веру, за свою землю, за свою свободу. Она не знала, что её высокомерие, её гордыня будет наказана, что её союзники, на которых она так рассчитывала, могут предать её в любой момент. Но она верила, верила искренне и глубоко, что Бог католиков, истинный Бог, - на её стороне, и это давало ей силы диктовать свои условия и требовать от других того, чего они не были должны ей.

Петербург, Зимний дворец. Елизавета сидела в своём кабинете, держа в руках письмо Марии Терезии, которое только что было доставлено с курьером из Вены. Её лицо было хмурым, брови нахмурены, и она перечитывала письмо уже во второй раз, и с каждым разом её раздражение росло. Она была одета в простое, тёмное платье, без украшений, и лишь на шее висел старый, потемневший крест, который она не снимала никогда.

- Она торопит нас, как холопов, как своих слуг, - сказала она Бестужеву, который стоял напротив, скрестив руки на груди. - Она думает, что мы её наёмники, её таран, которым она протаранит прусские стены. Мы для неё - пушечное мясо, не больше. Но мы сами решаем, когда идти, мы сами решаем, как воевать. Я не позволю ей указывать мне, как править Россией, я не позволю ей командовать мной.

Бестужев кивнул, и в его глазах мелькнула та тень уважения, которую он испытывал к императрице, когда она проявляла свою твёрдость.

- Ваше Величество, - сказал он, и голос его был спокоен, - мы воюем за свои интересы, за свою безопасность. И за веру, за ту православную веру, которую попирает этот безбожник Фридрих. Пусть австрийцы думают, что мы их таран, что мы воюем за них. Мы пойдём, но когда мы решим, и никто не укажет нам, когда выступать. Мы никому не позволим управлять нами.

Елизавета поднялась, подошла к иконе Казанской Божией Матери, стоявшей в углу, и перекрестилась широко, размашисто. Она прошептала, и голос её был тих, но твёрд:

- Господи, дай нам мудрости, дай нам терпения. Не дай нам сбиться с пути, не дай нам поддаться гордыне. Пусть Россия выстоит, несмотря на все интриги, несмотря на все предательства, несмотря на всех врагов, которые окружают нас.

За окнами выла метель, и снег, кружась, заметал улицы Петербурга, превращая город в белую, безмолвную пустыню. Война приближалась, но в сердце императрицы жила та глубокая, искренняя вера, что Россия выстоит, что она победит, что Господь не оставит её в эту тяжёлую годину. И эта вера была не просто убеждением - она была её опорой, её силой, её единственным спасением.

Глава 6. Цена войны

Петербург, Госсовет, декабрь тысяча семьсот пятьдесят шестого года. Зимний дворец в тот вечер казался огромным, холодным склепом, где вместо мёртвых лежали живые люди, застывшие в своих мундирах и орденах. Зал заседаний Госсовета был залит светом сотен свечей, горевших в тяжёлых серебряных канделябрах, но этот свет не делал его тёплым - сквозь высокие, стрельчатые окна, затянутые толстым слоем инея, пробивался тот ледяной, белый свет петербургской зимы, который, казалось, проникал в самую душу. Министры сидели в шубах и шинелях, которые не снимали даже в помещении, ибо мороз был таким лютым, что даже камины, топившиеся с утра, не могли согреть этот огромный, мраморный зал. За окнами выла метель, и снег, крупный и колючий, бил в стёкла, закрывая вид на заснеженный Петербург, на Неву, скованную льдом, на тёмное, низкое небо, которое, казалось, давило на город своей тяжестью. За длинным столом, покрытым зелёным сукном, сидели сановники империи: канцлер Бестужев, граф Лесток, братья Шуваловы, Воронцов, другие вельможи, чьи имена гремели по всей России. Перед каждым из них лежали толстые папки со сметами, расчётами, докладными записками, и на лицах министров застыло то напряжение, которое бывает у людей, знающих, что сегодня решается судьба не только войны, но и всей страны, всей России.

Бестужев и Лесток сидели напротив друг друга, но не смотрели один на другого. Их взгляды, холодные и оценивающие, встречались только тогда, когда они обращались к императрице, которая сидела во главе стола, в высоком, резном кресле, обитом малиновым бархатом. Елизавета была бледна, под глазами залегли глубокие тени - она не спала всю ночь, молясь перед иконой Казанской Божией Матери, той самой, которая, по её вере, защищала Россию от всех врагов. Её пальцы, унизанные тяжёлыми кольцами, дрожали, и она то и дело теребила кружевной воротник, пытаясь успокоиться, пытаясь скрыть от министров тот страх, который жил в её сердце.

Бестужев поднялся первым, опираясь на руки о стол, и его голос, обычно спокойный и ровный, сегодня звучал твёрже, чем обычно, и в этом голосе чувствовалась та стальная решимость, которая появлялась у него только в минуты величайшей опасности:

- Ваше Величество, господа министры, война требует денег. Мы должны содержать армию, закупать оружие и провиант, платить жалованье солдатам, строить укрепления. Казна пуста, это знают все. Но отступление обойдётся нам дороже, во сто крат дороже, ибо мы потеряем доверие союзников, потеряем земли, потеряем честь. Мы обязаны воевать, господа, обязаны продолжать эту войну, ибо если мы остановимся сейчас, Фридрих поймёт, что мы слабы, что мы боимся, и ударит с удвоенной силой. Он раздавит нас, как раздавливают слабого зверя. Мы должны найти деньги, должны найти ресурсы, даже если для этого нам придётся заложить последние драгоценности из императорской казны.

Лесток тут же вскочил, и его голос, тонкий и звонкий, как натянутая струна, пронёсся по залу, перекрывая гул голосов:

- Воевать? Чем воевать, позвольте спросить, ваше сиятельство? Казна пуста, я повторяю это в который раз! За последние месяцы армия съела провиант на два года вперёд, истребила запасы, которые копились десятилетиями. Мы печатаем фальшивые деньги, чтобы платить солдатам, и это уже известно купцам, это уже известно всей Европе. Если мы продолжим в том же духе, если мы будем кормить эту ненасытную армию, через год мы будем банкротами, мы будем нищими на мировой арене. Мы потеряем не только войну, мы потеряем саму Россию, ибо народ наш, и без того угнетённый, не выдержит такого бремени. Я требую мира, Ваше Величество, я требую немедленных переговоров с Фридрихом, пока ещё есть что спасти.

Министры зашептались, переглядываясь, и в этом шёпоте слышались и страх, и растерянность, и та скрытая, подспудная борьба, которая всегда шла между сторонниками мира и сторонниками войны. Кто-то качал головой, кто-то одобрительно кивал, и в этом хаосе голосов и мнений Елизавета подняла свою руку, тонкую и бледную, и в зале воцарилась та глубокая, звенящая тишина, которая бывает только тогда, когда говорит императрица. Она смотрела на министров, и в её глазах были слёзы, но голос её, хотя и дрожал, был твёрдым и ясным:

- Я не хочу разорять Россию, я не хочу, чтобы народ наш нищенствовал и голодал. Но я не хочу, чтобы наши православные храмы попирали иноверцы, чтобы наши святыни были осквернены, чтобы наши иконы сжигали, как сжигают их сейчас в Пруссии. Мы воюем за веру, за нашу землю, за наши обычаи. Мы воюем за то, чтобы наши дети и внуки могли жить в мире и покое. Найдите деньги, господа министры. Даже если придётся взять в долг у монастырей, у церквей, у самого Патриарха - сделайте это. Я не позволю врагу победить нас, я не позволю безбожнику Фридриху разрушить нашу веру и нашу страну.

Она встала, и все министры, как один, тоже поднялись со своих мест, склоняя головы перед своей императрицей. Елизавета вышла из зала, и за ней, как тень, последовал её придворный, и дверь закрылась за ней с глухим, тяжёлым стуком. Бестужев, оставшись один среди министров, откинулся на спинку стула и закрыл глаза, чувствуя, как усталость наваливается на него, как тяжесть этой войны, этой ответственности, этой борьбы давит на его плечи. Он победил в этом споре, он заставил Лестока замолчать, но цена этой победы была огромна - вся казна, все ресурсы страны уходили на войну. Он понимал, что это может погубить Россию, что это может привести к бунтам и мятежам, но другого выхода не было.

Петербург, церковь Спаса на Крови, поздний вечер того же дня. Внутри храма было тихо и безлюдно, только лампады, мерцая, отбрасывали жёлтый, трепетный свет на старые, потемневшие иконы, и запах ладана смешивался с холодным, морозным воздухом, проникавшим сквозь щели в старых дверях. Князь Александр Трубецкой стоял на коленях перед иконой Божией Матери «Всех скорбящих Радость», и его губы, сухие и потрескавшиеся от холода, шевелились в беззвучной молитве. Рядом с ним стояла Мария Хованская, его невеста, в тёмном, тёплом платье, держа в руках тонкую восковую свечу, которая горела ровным, спокойным пламенем. Огонёк свечи трепетал от её дыхания, отбрасывая тени на её бледное, испуганное лицо.