Анатолий Шигапов – Ключ от времени. Хроники Русской Земли у Балтийского моря (страница 9)

Когда туман рассеялся, на месте, где был сержант, расходились медленные круги на воде. Болото действительно забрало своего – но не того, о ком говорило предание.

На следующее утро брат Хартвиг, с трудом веря в историю о мародёрстве сержанта, тем не менее, вернул пруссам часть награбленного. Он был бледен. Проклятие Волокаса, даже оказавшись делом рук человеческих, сделало своё дело – немцы смотрели на топи с суеверным ужасом.

Перед уходом Александр подошёл к старому Линасу. Тот молча протянул ему маленькую, грубо вырезанную из тёмного дерева фигурку волка.

«Дух болотный видел. Знает, ты свой долг сделал. Это тебе. Чтобы дорогу домой находил».

Александр взял фигурку. Она была тёплой и на удивление живой на ощупь. Он кивнул старику и побрёл к своей двери, которая теперь манила его, как единственное место спокойствия в этом безумном мире.

Он шагнул в проём, держа в руке деревянного волка. Он уносил с собой не только его. Он уносил вкус страха, который правит людьми крепче меча, и горькое знание, что самое страшное чудовище часто скрывается не в болотном тумане, а в человеческой душе. А Лабиау, этот жалкий форпост на краю света, продолжал стоять, обречённый на долгую и кровавую историю, начало которой положили жадность, жестокость и болото, что не делает различий между своими и чужими.

Отголосок эпохи 9: «Кранц. Торф, тюлени и колокол погибших»

1252 год.

Дверь на этот раз возникла не со звуком, а с ощущением зыбкости под ногами. Александр сделал шаг вперёд, и его сапог с хлюпающим звуком утонул не в песке, а в упругом, влажном ковре мха и торфа. Воздух был насыщен странным коктейлем запахов: солёный бриз с моря, дымок тлеющего торфа, сладковатый аромат прибрежного разнотравья и звериный, рыбный дух.

Перед ним расстилалась не бухта, а длинная, песчаная коса, отделявшая от моря мелководный заливчик – Haff. На косе, вперемешку с низкорослыми соснами, ютились приземистые, вросшие в землю по самую крышу хижины, крытые дёрном. Это было меньше, чем Раушен, и примитивнее. Не форпост, а скорее, временная стоянка, только начавшая обрастать признаками постоянства. Название этому месту – Кранц, что на старом наречии означало «коса» – было дано совсем недавно, в 1252 году, и звучало оно ещё непривычно даже для тех, кто здесь обитал.

Его появление заметили не сразу. Первыми его «встретили» десятки тюленей, развалившихся на отмели, которые лениво и с нескрываемым любопытством повернули к нему свои усатые морды. Лишь потом из дверей самой большой хижины, из которой валил густой дым, вышел человек. Он был одет не в доспехи и не в рясу, а в просмоленную кожу рыбака. Его лицо обветрило дочерна, а в руках он держал не оружие, а длинный нож для разделки рыбы.

«He! Du!» – его голос был хриплым, будто протёртым морской солью. – «Откуда? С «большой земли»?»

Александр, уже автоматически потянувшись к фибуле, выдал ставшую привычной легенду: «Купец. Случайно забрёл. Ищу… новые товары».

Человек, представившийся Эггертом, старшим на тоне, фыркнул и плюнул в сторону тюленей: «Товары? Вот они, жирные и ленивые. Шкура, жир, мясо. Только вот бери. Да орденский чиновник в Кёнигсберге нам закупочную цену установил такую, что проще в море выбросить». В его словах сквозила горькая ирония.

Юмор этого места был суровым и приземлённым. Эггерт, оказавшись не прочь поболтать, повёл Александра «по городу», который представлял собой десяток землянок, садок для живой рыбы и ямы для засолки. Он с гордостью показывал «достопримечательности»: «А вот здесь шкипер с Рюгена прошлой осенью так нализался тюленьего жира, что потом три дня отливал за борт и клялся, что видел русалок с селедками вместо волос».

Но трагедия, вечная спутница этих мест, витала в воздухе. Она пришла с вечерним туманом. Из моря вернулась не вся артель. Две лодки с шестью рыбаками пропали без вести. Шторма не было. Просто… не вернулись.

На лицах женщин и стариков застыла не паника, а знакомая, горькая покорность. Эггерт мрачно смотрел в сторону моря:

«Seegeist… Морской дух. Или der Klabautermann. Он злится. Требует свою дань. Или…» Он многозначительно посмотрел на восток, где за лесом жили не покорённые ещё пруссы. «Или кто – то помог ему».

Началось расследование, пропитанное суеверным ужасом. Александр, уже наученный горьким опытом, отбросил мистику и начал с фактов. Он расспрашивал о маршрутах, о погоде, о состоянии лодок. И он нашел несоответствие. Один из старых рыбаков, опустошённо крутя в руках чarkę, обмолвился: «Они же на Bank пошли. На отмель за камбалой. Там мелей много, подводных камней… но они знали их как свои пять пальцев».

Приключение приняло опасный оборот. Александр уговорил Эггерта и ещё двух самых отчаянных рыбаков на следующее утро выйти на поиски. Юмор ситуации был в том, что «купец из Кёнигсберга» вдруг стал главным инициатором рискованной морской экспедиции.

Они шли вдоль косы, вглядываясь в воду. И Александр, с его «городским» зрением, первым заметил неестественно тёмное пятно под водой у самой отмели. Это была не скала. Это была перевёрнутая лодка, наполовину занесённая песком.

Нырять пришлось ему. Ледяная вода обожгла кожу. Под водой, в зеленоватой мути, он увидел жуткую картину: лодки не просто перевернулись. Их борта были проломлены. Не о камни – удары были нанесены снаружи, словно каким – то тараном. И на одном из обломков он увидел вмятины, похожие на гигантские зубья.

Трагедия обрела чудовищные, но вполне реальные очертания. Это было не нападение людей и не причуда стихии. Вернувшись, Александр описал находки. Лица рыбаков вытянулись.

«Meereschwein… Морские свиньи, – прошептал старый рыбак. – Стая. Они бесятся иногда. Ненавидят лодки. Могли ударить, перевернуть…»

История получила страшное, но естественное объяснение. Рыбаки, занятые ловом, не заметили агрессивно настроенную стаю дельфинов – косаток (которых здесь и звали «морскими свиньями»). Те атаковали хрупкие судёнышки.

Развязка была пронзительной и печальной. Тела найти так и не удалось. Вечером Эггерт собрал всех у костра и повесил на шест у воды старый, проржавевший корабельный колокол.

«Это das Glocke der Verlorenen, – сказал он глухо. – Колокол погибших. Пусть его звон рассказывает морю о тех, кто не вернулся. Чтобы не забывало».

Перед уходом Александр стоял и слушал, как ветер раскачивает язык колокола, издавая тихий, скорбный звон. Он смотрел на эту хрупкую деревушку, зажатую между бескрайним морем и непроходимыми болотами, и понимал, что её становление – это не парадная история, а ежедневная борьба за выживание с стихией, которая могла быть и кормилицей, и могилой.

Воздух снова задрожал. Дверь возникла прямо из клубов вечернего тумана, поднимавшегося от болот, и была похожа на мираж.

Александр шагнул в проём, унося с собой вкус соли на губах и печальный звон колокола в ушах. Он понял, что история – это не только великие даты и битвы. Это ещё и тихий звон в тумане, память о тех, кого забрало море, и упрямая воля людей, которые, несмотря ни на что, продолжали ставить свои хлипкие хижины на краю света. А Кранц, эта тоня на косе, продолжала жить, её будущее навсегда отмечено этим первым общим горем и колоколом, который будет звать ещё не одно столетие.

Отголосок эпохи 10: Нойкурен. Дым, дёготь и тайна пропавшей селёдки 1254 год.

Дверь на этот раз возникла не со звуком, а с запахом – едким, смолистым, перехватывающим дыхание. Александр шагнул вперёд, и его лёгкие тут же наполнились густым ароматом горящей хвои, дёгтя и вяленой рыбы. Он стоял на песчаном дюне, поросшей колючим шиповником. Внизу, в небольшой защищённой бухте, кипела жизнь, совсем не похожая на упорядоченную стройку Пальмникена.

Здесь не строили капитальных домов. По берегу были раскиданы десятки низких, длинных хижин, сколоченных из плавника и дранки, больше похожих на гигантские перевёрнутые лодки. Над каждой вились струйки едкого дыма – это коптили улов. Воздух гудел от зычных криков на странном наречии – смеси нижненемецкого, прусского и датского. Это был не город, не замок и не посёлок. Это был фишланд – рыбацкий стан. Будущий Нойкурен.

«Куршская коса, – сообразил Александр, глядя на узкую полоску песка, уходившую вдаль. – Они только начинают осваивать это место».

Его появление заметили мгновенно. К нему не пошли ни клирик, ни чиновник. К нему подошли двое рыбаков – коренастые, бородатые, в пропитанных рыбьим жиром кожаных куртках. Их лица были обветрены до цвета старой меди, а глаза узкие, прищуренные, будто постоянно всматривались в горизонт.

«Was de du?» – хрипло бросил один из них, сжимая в руке не оружие, а тяжёлый деревянный крюк для подъёма сетей.

Александр, уже на автомате, потянулся к фибуле: «Купец… торговец солью и сетями».

Рыбаки переглянулись. Второй, помоложе, усмехнулся, обнажив редкие зубы:

«Сети нам нужны. А соль – тем более. Но торговцы обычно ждут нас в Мемеле или в Штеттине. Не идут в самую глушь. Ты от кого? От Ганзы?»

«От Ганзы», – поспешно кивнул Александр, ухватившись за подсказку.

Юмор ситуации заключался в том, что его тут же повели не в ратушу, а в самую большую и дымную хижину, служившую и таверной, и складом, и поселковым советом. Его усадили на чурбак, вручили кружку мутного пива, пахнущего дымом, и сразу же начали торговаться, ещё даже не видя товара. Здесь всё решалось быстро: шторм мог всё уничтожить за час, потому и медлить не любили.