Анатолий Шигапов – Ключ от времени. Хроники Русской Земли у Балтийского моря (страница 6)
– Уходи. Сейчас. Иди вдоль берега. Никогда не возвращайся сюда один. Неси свою веру иначе. Не силой, а… – Александр отчаянно искал слово, – …
В глазах Готфрида боролись страх, непонимание и озарение. Он кивнул, встал и, не оглядываясь, засеменил по кромке прибоя на запад.
Воины, наблюдавшие издали, увидели, как «колдун» изгнал злых духов, и проповедник в страхе бежал. Жрец, конечно, был в ярости, но народ, облегченно вздохнув, поверил в могущество своего «странного гостя». Победа местных духов была очевидна и бескровна.
Возвращаясь домой, Александр чувствовал себя не триумфатором, а фальсификатором, подделавшим результаты исторического эксперимента. Он спас одну жизнь, но смазал картину. Он бросился к своим книгам, к оцифрованным хроникам, ища любое упоминание о миссионере Готфриде.
И нашел. Не имя. Не подробности. Всего одну скупую строчку в житии святого Брунона: «…
Александр откинулся на спинку стула и рассмеялся. Он сделал это. Он оставил свою царапину на лице истории. «Знамением» был он – русский из будущего, цитирующий Пушкина прусским язычникам.
Отголосок эпохи 5: «Железный крест на крови»
Тишину временного тоннеля разорвал оглушительный грохот, и дверь, словно пинком бога, отшвырнула Александра прямиком в кромешный ад. Он приземлился во что – то мокрое и вязкое, ударившись локтем о камень. Воздух, который секунду назад был пыльным и спокойным, теперь резали нечеловеческие крики – не яростные боевые кличи, а полные самого настоящего, животного ужаса и отчаяния.
В ноздри ударил едкий коктейль из запахов: гари от горящего дерева и соломы, сладковатого, тошнотворного духа жжёного мяса и меди – запаха крови, который невозможно спутать ни с чем.
– Господи, – выдохнул он, с трудом поднимаясь на ноги. – Опять…
Он стоял на окраине горящей деревни. Те самые знакомые и такие уютные полуземлянки, где он всего пару месяцев назад по его времени делил с людьми хлеб – соль и слушал древние сказания у огня, теперь пылали, как гигантские погребальные костры. Их багровое зарево освещало жуткую, сюрреалистичную картину: по полю метались, словно демоны из немецких гравюр, фигуры в тяжёлых серых плащах с чёрными крестами на груди.
Их длинные мечи, холодно поблёскивая в огненном свете, безжалостно и методично рубили всех подряд – воинов с секирами, стариков, пытавшихся закрыть собой детей, женщин, цеплявшихся за края плащей убийц.
– Тевтонский орден, – прошипел Александр, и сердце его сжалось от ледяной глыбы бессильной ярости. – 1230 – й… Начало. Это не война. Это бойня. Карательная экспедиция.
Его взгляд упал на крупного мужчину с заплетённой в косу бородой – того самого воина, что пару «визитов» назад учил его, горожанина, рубить брёвна. Тот отчаянно отбивался от двух кнехтов, но длинная секира была плоха для ближнего боя. Один из немцев увернулся, и короткий меч – мессер вспорол воину живот. Александр увидел, как гаснет знакомый взгляд, как тело оседает в грязь.
А потом он увидел другое. Рыцарь в полных латах, его лицо скрыто под глухим горшковым шлемом, занёс меч над тщедушным мальчишкой – пастухом, прижавшим к груди самодельную свирель. Раздался короткий, сухой свист – и арбалетный болт с глухим стуком вонзился в спину бегущей к лесу девушке.
В голове у Александра что – то щёлкнуто. Разум, учёный, всегда и всё анализирующий, отключился. Остался только чистый, неконтролируемый импульс.
– Нет! – Его крик, сорванный, хриплый, прорвался сквозь гул пожара и вопли. Он не думал о последствиях, о временных парадоксах, о своей миссии наблюдателя. Он рванулся вперёд.
Ярость, адреналиновая волна дали ему силы, которых он не знал за собой. Его пальцы наткнулись на рукоять валявшегося в грязи топора. Он был тяжёлым, липким от крови, но Александр, с рёвом, которого сам от себя не ожидал, бросился на ближайший кнехт – вспомогательного пехотинца Ордена, который, повернув спину, добивал раненого старика.
Удар был неискусным, топор зацепил противника по касательной, больше плащом и кольчугой, чем телом. Но ярость и внезапность сделали своё дело. Немец, ошеломлённый появлением этого исступлённого, странно одетого дикаря, грохнулся в грязь. Александр, не давая ему опомниться, нанёс ещё один удар, уже попав по шлему. Звон стоял в ушах.
– К оружию! К реке! – закричал он на своём ломаном, корявом прусском, который подбирал по крупицам в предыдущие визиты.
Его крик, его безумная атака на секунду привлекли внимание. Несколько уцелевших воинов, уже почти сломленных, увидели его – «странника», человека из легенд, призрака из леса. И инстинктивно, как последнюю соломинку, ринулись за ним.
Он не вёл их в атаку. Он вёл их в бегство. К знакомой излучине реки, где за густыми зарослями ивы была скрытая тропа, ведущая в глубь лесов.
– Бежим! За мной! Не отставать! – орал он, путая русский и прусский, щедро сдабривая всё это отборным русским матом.
«Твою…., двадцатый первый век, ……., зачем я вообще полез в этот дом!» – неслось у него в голове, пока ноги сами несли его по знакомой тропке.
Рыцари, отягощённые латами, не могли быстро преследовать в гуще леса. Послышались хриплые команды на немецком. Арбалетчики дали несколько залпов, но болты с неприятным шелестом уходили в листву, щёлкали по стволам деревьев. Александр, как мог, прикрывал отход, швыряя в преследователей камни и продолжая материться. Русская брань, полная шипящих и гортанных звуков, ошеломила тевтонцев, кажется, не меньше, чем само внезапное нападение.
В чаще, у скрытого входом пещеры над ручьём – месте, которое он знал по предыдущим «командировкам», – собралось горстка уцелевших. Два десятка человек, не больше. Всё, что осталось от большого живого поселения. Воздух был наполнен тяжёлым дыханием, сдавленными стонами и тихим, безутешным плачем женщин.
Они смотрели на Александра. В их глазах читался немой вопрос, боль, отчаяние и – что было хуже всего – надежда. На него. Он, задыхаясь, опустился на колени рядом с раненым воином – того зацепил арбалетный болт, прошив мышцу плеча. Дымилась кровь. Александр, вспомнив скудные знания из курса начальной медподготовки, сорвал с себя пояс, пытаясь соорудить жгут. Руки тряслись.
– Держись, дружище, держись, – бормотал он по – русский, не замечая, что тот не понимает ни слова. К нему подполз старейшина, седой как лунь старик по имени Каунас, которого Александр, когда – то спас от гнева местного жреца, доказав, что его болезнь – не порча, а лихорадка. Старик схватил Александра за запястье костлявой, но цепкой рукой.
– Ты пришёл! – просипел старейшина, и его глаза горели лихорадочным блеском. – Ты предвидел это! Я видел это в твоих глазах ещё в прошлую луну! Почему? Почему твоя магия не остановила железных людей?!
Александру стало невыносимо стыдно. Горький ком подступил к горлу. Он знал. Он сидел в архиве, в тишине, заваленный фолиантами, и читал сухие строчки хроник: «…и поселение было стёрто с лица земли, дабы показать мощь Ордена Христова». Знать – и видеть, как это происходит, чувствовать запах крови и слышать предсмертные хрипы – это были абсолютно разные вещи.
– Я не бог, Каунас, – хрипло ответил он, отводя взгляд. – Я не колдун. Я не могу остановить железо щитом из воздуха. – Он посмотрел на собравшихся, встречая их взгляды. – Но я могу научить вас с ним бороться. Слушайте меня!
Он схватил обломок палки и начал рисовать на влажном песке у ручья. – Смотрите. Они сильны в поле. Их кони, их доспехи. Но они медленные. И они боятся того, чего не видят. Он рисовал ямы, объясняя, как копать «волчьи» ловушки и маскировать их хворостом, как втыкать на дно обожжённые на огне колья.
– Они идут по тропам? Пусть идут. – Его рука вывела схему засады. – Сделайте здесь, на деревьях, площадки для лучников. Отсюда, с высоты, стрела найдёт щель в их железных рубахах.
Он рассказывал им о тактике, которую через сотни лет назовут партизанской войной: бить по обозам с провизией, нападать маленькими группами из засад ночью, никогда не принимать открытый бой с главными силами. Учить их не силе – у них её никогда не будет столько, сколько у Ордена – а хитрости, терпению и жестокости отчаяния.
Перед уходом, чувствуя жгучий стыд за то, что может просто уйти обратно в свой безопасный XX век, он оставил им самое ценное, что мог. Он вытащил из ножен свой прочный армейский нож из хорошей стали – предмет, который для этих людей был технологическим чудом.
– Возьмите, – сказал он, протягивая нож Каунасу. – Это образец. Металл должен быть таким. Говорите кузнецам: больше угля, сильнее мехи, другой способ ковки. Ваше железо слишком мягкое. Их – вот такое.
Он видел, как в их глазах что – то менялось. Угасал просто животный страх, и разгорался новый огонь – холодный, расчётливый, яростный. Огонь сопротивления. Они больше не были жертвами, которых загоняют в угол. Они стали партизанами. Мстителями.
Возвращаясь через дверь, которая возникла там же, где и появилась, Александр чувствовал себя грязным, опустошённым и предателем. Он не праздновал маленькую победу, спасение двух десятков душ. Он знал, чем в итоге, через десятилетия упорной борьбы, закончится эта война для пруссов. Полным истреблением и ассимиляцией.