Анатолий Шигапов – Ключ от времени. Хроники Русской Земли у Балтийского моря (страница 16)

Этот контраст – кипучая энергия стройки и тихая, будничная смерть – ударил Александра сильнее, чем любая мистика.

Приключение обрело новый виток, когда вечером Александр, бредя по берегу и размышляя о несправедливости мироздания, увидел слабый огонёк вдалеке, в районе старого прусского кургана. Любопытство, взяло верх. Он пошёл на свет.

Огнём оказался костёр. А вокруг него сидели трое подростков лет тринадцати – два парнишки и девчонка. И они… делили тот самый рулон алого фламандского сукна.

– «…и маме платье сошью, она на небесах будет самая красивая!» – с восторгом говорила девочка.

Расследование было окончено. Воры оказались не колдунами и не конкурентами, а сиротами, чьи родители погибли прошлой зимой от лихорадки. Они украли сукно не для продажи, а как последнюю память, как призрачную возможность сделать подарок той, которой уже нет. Алый цвет – цвет жизни, которой они лишились.

Александр стоял в темноте, за деревьями, и смотрел на их сияющие, голодные, счастливые лица. Сдать их? Рассказать Клаасу? Отдать под суд комтура? Этот город, построенный на костях и для прибыли, сожрал бы их без сожаления.

Он пошёл на хитрость. На следующий день он нашёл Клааса.

«Ваше сукно. Я нашёл его», – торжественно заявил он.

Лицо фламандца просияло.

– «Где?! Кто?!»

– «Его унесло течением, когда вы разгружались, – безбожно врал Александр. – Зацепилось за корягу ниже по течению. Вот». Он протянул купцу… свой почти новый, дорогой шерстяной плащ, купленный в двадцатом веке в универмаге «Москва». Ткань была невиданного для XIV века качества, плетения и расцветки.

Клаас остолбенел, потрогав ткань. Его глаза округлились от жадности и изумления.

– «Мадонна!.. Да это… это же…»

– «Уникальная вещь. Восточная. Шёлк с шерстью, – вдохновенно сочинял Александр. – Мне жаль, что ваше сукно утонуло. Примите это в качестве компенсации. И забудем об этой истории».

Клаас, уже прикидывая, в сколько раз он сможет перепродать этот «восточный» плащ, только радостно закивал.

Трагедия была предотвращена. Сироты остались безнаказанными. Глупая комедия с пропажей сукна обернулась маленькой личной победой. Перед уходом Александр снова вышел на берег Ярфта. Город шумел, рос на глазах. Он достал из кармана горсть земли – ту самую, солёную, с «Голгофы» 1336 года. Он бросил её в быстрые воды реки.

– «Вот вам, – мысленно обратился он к духу этого места. – Сувенир из будущего. Часть той боли, что вы породите. Но часть и того… что вы выдержите».

Воздух задрожал, и дверь возникла с тихим свистом, словно выходящим из этой самой двери.

Он шагнул в проём, унося с собой странное чувство. Он видел начало и конец. Видел, как на месте этой полной надежды стройки вырастет мрачная крепость, а потом и вовсе всё превратится в руины. Но сейчас, в этот миг, здесь царила жизнь. Жестокая, несправедливая, но кипучая и полная сил.

И он понял, что его путешествие – это не просто сбор фактов. Это взвешивание на весах истории всей цены, которую платят люди за каждый шаг вперёд. Цены, которая всегда оказывается выше, чем кажется в самом начале.

Отголосок эпохи 19: «Золото дна. Тень над Гольдбахом»

1302 год. (Славинск)

Дверь на этот раз не издала ни звука. Она просто растворилась в воздухе, пахнущем свежеспиленной сосной, дымком печного огня и чем – то неуловимо сладким, смолистым, заставляющим вспомнить о древности и солнце. Александр сделал шаг вперёд и почувствовал, как под ногами мягко пружинит ковёр из хвои.

Он стоял на опушке леса, уходящего в густые, почти непроходимые чащи. А перед ним, в излучине неширокой, но стремительной речушки, кипела жизнь. Строились десятки домов, уже не землянок, как в Нестланде, а добротных срубов под высокими, крутыми крышами. Воздух наполняли стук топоров, скрип пил, смешанные голоса на немецком, прусском и литовском. Над самым крупным зданием, похожим на будущую ратушу, развевался знакомый штандарт Тевтонского Ордена, но дух здесь был иной – не воинственный, а деловой, почти купеческий.

Год, судя по всему, был 1302 – й. А место называлось Гольдбах. «Золотой ручей». Имя это витало в воздухе, перешёптывалось людьми, звучало в отдаваемых приказах. Но золота здесь, судя по всему, не было. Вернее, оно было, но не то, что все привыкли искать.

Юмор этого места был особым, деловито – циничным. Двое рабочих, тащивших на плечах массивную балку, язвительно переругивались:

– Ну давай, Эрвин, тяни! Может, ручей от того пота озолотится!

– Молчи, Бруно. Я хоть потом золочу, а ты только языком, который у тебя что золотоносный песок – без толку и цены.

Александра, как обычно, почти не заметили. Его странная одежда вызвала лишь короткие любопытные взгляды. Местный пристав – уставший на вид немец с умными глазами и потрёпанной тетрадью в руках – принял его за какого – то странного ремесленника, присланного из Кёнигсберга.

– А, новый! – бросил он, не удостаивая Александра взглядом. – Иди к мастеру Готфриду, на мельницу. Он там с водяным колесом воюет, говорит, без толку оно крутится. Разберись. А не сможешь – будешь с другими на дно ручья смотреть, за «золотом» рыскать.

Приключение началось с того, что Александр, так и не поняв, кто такой мастер Готфрид, отправился к речке. Там, на стремительном потоке, действительно строилась мельница. А вокруг, по колено в ледяной воде, толпились десятки людей. Они не строили. Они… ловили что – то. Зачерпывали дно специальными сетями на длинных шестах, внимательно разглядывали добычу и с бранью или разочарованными вздохами выбрасывали обратно гальку и песок.

Это было самое странное «становление города», которое видел Александр. Половина поселенцев занималась стройкой, а другая половина – настойчивым, почти безумным поиском чего – то в воде.

Трагедия пришла на закате. Из леса, скуля от боли, выбежала собака – тощая дворняга, принадлежавшая, как выяснилось, одному из лесорубов. Она бежала, поджимая лапу, и из пасти у нее капала кровь. А из пасти торчал обломок странного, желтоватого, мутного камня. Собака просто подобрала его на берегу и поранилась об острый край.

Эффект был мгновенным и электризующим. Крики «Янтарь!», «Золото Балтии!», «Нашли!» прокатились по посёлку. Все бросили работу. Сети для ловли рыбы превратились в инструменты для прочёсывания дна. Деловой гул сменился лихорадочным ажиотажем. Даже пристав, пытавшийся навести порядок, был сметён толпой жаждущих мгновенного богатства.

Но на следующее утро эйфория сменилась ужасом. На мелководье, среди вывороченных камней, нашли тело одного из самых активных искателей – мужчины по имени Клаус. Его голова была проломлена, а в мёртвой, окоченевшей руке он сжимал тот самый кусок янтаря с острым краем.

Расследование легло на плечи Александра. Пристав, окончательно растерявшийся, просто указал на него пальцем: «Он тут со стороны, он и разберись. А не разберёшься – все решат, что это ты».

Дело казалось очевидным: Клауса убили из – за куска янтаря. Но что – то не сходилось. Камень был неказистым, мутным, не представлявшим особой ценности. Зачем убивать из – за такого? К тому же, на берегу, в грязи, Александр нашёл не один отпечаток ноги, а два разных. И ещё – обрывок грубой холстины, зацепившийся за колючий куст, с вышитым знаком, который он видел на плащах орденских братьев.

Юмор окончательно покинул Гольдбах. Поселение, ещё вчера полное надежд, замерло в страхе. Сосед подозревал соседа. Немцы кивали на литовских рабочих, те – на прусских рыбаков. Воздух гудел от шёпота и обвинений.

Александр, ведомый интуицией, отправился к недостроенной мельнице. Мастер Готфрид, тот самый, с которым он так и не повстречался, оказался не инженером, а братом – рыцарем, отвечавшим за «экономическое развитие» региона. Суровый, молчаливый мужчина, он с презрением смотрел на янтарную лихорадку.

– Глупость, – бросил он в ответ на вопросы Александра. – Ордену нужен хлеб, а не безделушки. Этот камень лишь отвлекает их от работы.

Но его глаза выдали нечто большее. В них мелькнула тревога. Александр надавил, ссылаясь на орденский знак, найденный на месте убийства. И история обрела своё трагическое лицо.

Оказалось, всё было с точностью до наоборот. Клаус не был убит из – за янтаря. Он был убит из – за мельницы. Он и его компаньон, другой немецкий колонист, узнали, что брат Готфрид по приказу свыше намерен перенаправить воду из ручья для мельницы, осушив тем самым самые «урожайные» участки реки. Это лишало их и десятков других людей призрачного, но такого желанного шанса разбогатеть на янтаре. Они решили запугать мастера, напав на него ночью у реки. Но Готфрид был опытным воином. В завязавшейся драке он убил Клауса, а его сообщник бежал, обронив клочок своей одежды. Сам же янтарь в руке убитого оказался просто случайной находкой, которая всё запутала.

Трагедия была не в жадности, а в отчаянии. Отчаянии людей, готовых на всё ради призрачной надежды вырваться из нищеты. И в холодной прагматичности власти, видевшей в них лишь инструмент для достижения своих целей.

Брат Готфрид не был наказан. Это был акт самообороны. Но приказ об изменении русла был «временно заморожен». Александр, ставший невольным миротворцем, публично объявил, что кусок янтаря был пустышкой, и что настоящие залежи надо искать не здесь. Это немного успокоило страсти.