Анатолий Шигапов – Ключ от времени. Хроники Русской Земли у Балтийского моря (страница 15)

Александр понял: он попал в самое пекло. В место, где Орден вбивал свой форпост прямо в сердце непокорных прусских земель. Строительство только началось. Всё вокруг было стройплощадкой, где вместо кранов работали мускулы людей в кольчугах и монашеских рясах. Рыцари – монахи с лицами, закалёнными в бесконечных стычках, отдавали приказы грубыми, отрывистыми голосами. Сюда не отправляли на поселение – сюда отправляли воевать и выживать.

Его появление заметили мгновенно. Два брата с тяжёлыми алебардами перекрыли ему путь, не выражая ни удивления, ни страха – лишь холодную профессиональную подозрительность.

– Твоё дело, путник? – бросил старший, его глаза буравили Александра, пытаясь найти скрытое оружие или знак врага.

– Я… картограф от Ливонского ландмейстера, – блефовал Александр, вспоминая термины из прошлых путешествий.

– Бумаги.

– Их поглотила река у Тильзита. Чудом спасся.

Рыцарь молча оценил его странную одежду, потом махнул рукой в сторону центра лагеря.

– К Комтуру. Пусть он решает. Иди.

Юмор в этом месте был таким же грубым и простым, как здешняя похлёбка. Два плотника, ставящие сруб для будущего дома Комтура, язвительно перебрасывались фразами:

– Эй, Ганс, клади бревно ровнее! А то Комтур ночью с постели скатится и подумает, что его замок штурмуют!

– Молчи, Петер. Его замок ещё мы строим, а твой уже теща штурмует. Говорила, крыша течёт!

Но эта солёная шутка потонула в общем гуле напряжённого труда. Трагедия витала здесь, как туман над рекой. Она пришла не сразу. Она подкралась ночью.

На следующее утро рабочие, пришедшие продолжать кладку фундамента будущей замковой башни, нашли своего товарища, литовского парня по имени Юргис. Он лежал без сознания у груды камней, его голова была рассечена, а в руке зажат странный, почерневший от времени камень с высеченным на нём знаком – стилизованной головой кабана. Знаком прусского бога – воина, Тримпса.

Среди строителей, многие из которых были обращёнными пруссами, пополз шёпот. «Гнев старых богов», «Осквернили их землю», «Камень Прусса предупреждает». Работа встала. Даже железная дисциплина Ордена трещала по швам перед лицом суеверного страха.

Комтур, суровый мужчина с шрамом через всё лицо, был вне себя. Его замок, ключевой пункт в покорении Надровии, мог быть задержан из – за какой – то языческой выходки.

– Найди того, кто это сделал, – приказал он Александру, в котором почему – то разглядел не картографа, но человека с глазами, видящими больше других. – Или я объявлю, что это сделал ты, шпион литовского князя.

Приключение Александра превратилось в расследование в котле страха и ненависти. Он говорил с каждым. С немецкими рыцарями, презиравшими «дикарей – язычников». С обращёнными пруссами, которые боязливо отводили глаза. С литовскими пленными, работавшими здесь под конвоем, в чьих глазах тлела немая ненависть.

Расследование казалось безнадёжным. Все друг друга подозревали, все чего – то боялись. Но Александр, уже научившийся читать истории между строк, заметил детали. На камне, кроме древнего символа, были свежие сколы – его выдолбили недавно. А неподалёку от места происшествия, в грязи, он нашёл не отпечаток грубого сапога воина, а след от изящной, почти дамской поршни.

Этот след привёл его не в лагерь пленных и не в казармы братьев – рыцарей, а к небольшому, почти игрушечному домику на отшибе, где жил брат – священник Ордена, отец Вильгельм, отвечавший за обращение местных в истинную веру. Учёный, худой и бледный человек с горящими фанатичным огнём глазами.

Трагедия обрела своё лицо. Застав отца Вильгельма врасплох, Александр увидел на его столе другие камни, с другими языческими символами, и инструменты для их подделки.

– Это… это ради их же блага! – закричал священник, когда его уличили. – Они должны увидеть, что их боги бессильны! Что их знаки являются по моей воле! Я создаю знамения, чтобы сломить их дух и обратить в истинную веру! Тот литовец просто помешал мне, увидел меня! Я не хотел его ранить, лишь оттолкнул!

Это была трагедия фанатизма, трагедия человека, настолько уверенного в своей правоте, что он был готов сеять страх и даже проливать кровь ради «спасения» душ. Он искренне верил, что творит благое дело.

История получила кровавую развязку. Комтур, выслушав доклад Александра, не стал предавать брата – священника суду. Скандал был ни к чему. Отца Вильгельма под строгим конвоем отправили в Кёнигсберг «для покаяния и новых назначений». А литовскому парню Юргису, очнувшемуся от забытья, подарили свободу и немного серебра в качестве компенсации – жестокий, но практичный жест власти.

Перед уходом Александр смотрел, как работы в Рagnite возобновляются. Суеверный страх постепенно рассеивался. Но в воздухе оставался горький осадок. Этот замок будет построен не только на камнях и брёвнах, но и на лжи, манипуляции и сломанных судьбах.

Дверь возникла на том самом месте, где нашли Юргиса, – у первых камней фундамента будущей гигантской крепости. Она колыхалась, как мираж, сотканный из утреннего тумана с реки.

Александр шагнул в проём, унося с собой холод речного ветра и тяжёлое знание. Он понял, что история – это не только борьба за жизнь, верность и умение прощать. Это ещё и бесконечная борьба идеологий, где один фанатизм слишком часто встречается с другим, а разменной монетой становятся простые люди. И что самый прочный камень в фундаменте любого замка – это вовсе не правое дело, а холодная, безжалостная целесообразность. А Рagnit, эта будущая твердыня, продолжал расти, его стены должны были столетиями хранить в себе не только память о битвах, но и о тихой, личной трагедии, случившейся у его истоков.

Отголосок эпохи 18: «Ярфтский торг».

1301 год. (Мамоново)

Дверь на этот раз возникла с дурацким звуком, похожим на хлопок пробки от шампанского. Александр, по инерции ожидавший очередного удара в грудь, чуть не шлёпнулся в пустоту. Вместо липкой грязи Прусской Голгофы его сапоги мягко упёрлись в плотный, утоптанный песок речного берега.

Воздух был другим. Он пах сыростью, дегтем, древесной смолой и… надеждой. Не той гнетущей, выстраданной надеждой обречённых, а деловой, бодрой суетой. В ушах стоял гул десятков голосов, смешанный со скрипом телег, мычанием скота и стуком топоров.

Он стоял на берегу неширокой, но быстрой реки. Ярфт. Всего тридцать пять лет назад, по его личному времени, здесь была глухомань, гиблое болотистое место, проклятое Потримпсом. А теперь…

«Ну надо же, – прошептал Александр. – Инкубатор. Только что рождённый».

Вместо мрачного замка на холме перед ним кипела жизнь. Строился не плацдарм, а именно город. Вернее, его зародыш. На расчищенном пятачке сновали плотники, возводя срубы будущих амбаров и торговых рядов. Рыбаки тянули на берег лодки, полные серебряной рыбы. У временной пристани разгружали плоскодонку, с которой на берег выкатывали бочки с вином и солониной.

Это был Heiligenbeil. Святой топор. Город, который только что вдохнули в жизнь, как младенца шлепают по заднице, чтобы он закричал.

Его «прибытие» заметили, но отреагировали иначе. К нему подошёл не громила – рыцарь, а щуплый человечек в потертом камзоле, с дощечкой в руках и птичьим носом, который так и норовил всё унюхать.

– «Новое лицо! – прокричал человечек с неестественной для его комплекции бодростью. – Купец? Ремесленник? Беглый монах? Записываюсь! Имя, род занятий и чем можешь быть полезен новому городу Святого Топора!»

Александр, привыкший к роли, ткнул в фибулу.

«Купец. Александр. Интересуют… редкие товары».

– «Бальтазар, городской писец, на службе у комтура! – отрекомендовался человечек. – Редкие товары? Отлично! У нас тут как раз один чудак есть…» Он многозначительно подмигнул. «Ищет знатоков. А то с ним приключилась история, так история…»

Расследование началось само собой, под соусом анекдота. Этим «чудаком» оказался толстый фламандский купец по имени Клаас, который привёз на продажу партию дорогого фламандского сукна. И вот на прошлой неделе, прямо с его плоскодонки, пропал целый рулон – самого лучшего, алого цвета.

– «Следов нет! Сторож спал, псы не лаяли! – почти плакал Клаас, наливая Александру вина в его новом, с иголочки, срубе, который пах смолой и деньгами. – Это магия! Порча! Или… или тот уродливый горбун!»

– «Горбун?» – уточнил Александр, чувствуя, как в его русской душе загорается знакомый азартный огонёк. Не чёрная магия отчаяния, а детективная история с комичным оттенком.

– «Да! Местный кожевенник, – фыркнул Клаас. – Вечно ходит, бубнит что – то под нос. На мою лодку смотрел так, будто я ему должен за прошлую жизнь. Он мог поджечь! Или сглазить!»

Юмор ситуации заключался в том, что «расследование» Александра быстро превратилось в фарс. Горбун – кожевенник, оказавшийся вполне мирным философом, с удовольствием поговорил с Александром о тленности бытия и качестве дубления кож, но к пропаже сукна не имел ни малейшего отношения. Сторож, которого Александр нашёл спящим в кустах после вчерашней пьянки, клялся, что видел, как сукно унесла… русалка.

– «Белая такая, сияющая! По песку прошла – и следов нет!» – божился он, икая перегаром.

Трагедия же поджидала, как всегда, там, где её не ждёшь. Расследуя дело о пропавшем сукне, Александр наткнулся на другую историю. На окраине строящегося города, в землянке, умерла женщина с новорождённым ребёнком. Роды. Никто не помог. Все были заняты – город строился, рождался, а они умирали. Их тихо, без церемоний, похоронили за частоколом. Ещё два безымянных холмика на новом кладбище нового города.