Анатолий Шигапов – Дума. Заступник 3.0 (страница 7)

К вечеру у Зарецкого не осталось ни одного свидетеля.

Он сидел в конторе, смотрел на пустые листы бумаги. Фома стоял у двери, Елена - у окна.

- Мы проиграли, барин? - спросил Фома.

- Нет, - ответил Зарецкий. - Мы не проиграли. Но они выиграли раунд. Не больше.

Он встал, подошёл к окну. За стеклом темнел вечер, зажигались фонари, шумел город.

«Они думают, что сломали меня, - подумал он. - Думают, что без свидетелей я ничего не смогу. Они ошибаются».

Он повернулся к Фоме.

- У нас есть ещё кое-что, - сказал он.

- Что?

- Документы. Протоколы участковых комиссий. В них есть нестыковки. Номера бюллетеней не сходятся. Подписи разные. Я сам проверю.

- А свидетельские показания? - спросила Елена.

- Обойдёмся без них, - ответил Зарецкий. - Суд должен верить документам больше, чем словам. А если не поверит - мы будем бороться дальше.

Он сел за стол, зажёг свечу, взял папку с протоколами. И начал работать.

Он работал три дня.

Пересматривал протоколы, сравнивал цифры, искал нестыковки. И находил. На участке № 10 количество выданных бюллетеней не совпадало с количеством опущенных в урну. На участке № 3 подписи членов комиссии были подозрительно одинаковыми - будто их ставил один человек. На участке № 18 был завышен процент явки - 95 процентов, хотя в соседних кварталах - едва 50.

- Это доказательства, - сказал он Фоме, показывая выкладки. - Слабые, косвенные, но доказательства.

- А суд их примет? - спросил Фома.

- Должен. - Зарецкий помолчал. - Если, конечно, судья честный.

- А если нет?

- Тогда будем жаловаться дальше. В Сенат, к государю, в газеты. Я не остановлюсь.

Фома покачал головой, но ничего не сказал.

Вечером, когда Елена ушла спать, а Фома дремал в приёмной, Зарецкий сидел в конторе и перечитывал свои старые записи. Тетрадь, которую он вёл с первого дня ученичества у Плевако, была почти исписана. «Ищи чернила, а не слёзы». «Факт сильнее жалости». «Даже если человек плачет - проверяй». «Усталость - главный враг».

Он улыбнулся. Как давно это было. Как давно он был молодым, горячим, наивным. Теперь он был другим. Усталым, но не сломленным. Опытным, но не циничным.

- Учитель был прав, - сказал он тихо. - Закон - это не победа. Закон - это правда. И я добьюсь этой правды.

Он закрыл тетрадь, спрятал в ящик, запер.

За окном вставало солнце.

Начинался новый день.

Глава 3. Пересчёт

Три недели ожидания показались Зарецкому длиннее, чем вся его предыдущая жизнь.

Он сидел в конторе, перебирал бумаги, принимал клиентов, но мысли были далеко - в Москве, в здании окружного суда, где решалась его судьба. Каждое утро он посылал Фому на почту узнать, нет ли письма. Фома возвращался, разводил руками - пусто. Зарецкий кивал, стараясь не показывать разочарования, и снова садился за стол.

Елена старалась не мешать. Она приносила чай, ставила перед ним, молча выходила. Иногда, когда он засиживался до полуночи, она входила в контору, молча забирала у него перо и говорила: «Иди спать. Завтра тоже будет день». Он слушался. Ей он слушался всегда.

Фома, наоборот, старался отвлечь. Рассказывал новости - кто умер, кто женился, кто разорился. Сплетничал о купцах, о чиновниках, о полиции. Иногда - осторожно, вполголоса - о Тетерине. Говорил, что в городе неспокойно: Тетерин что-то затевает, скупает землю на Северной окраине, где живут бедные, готовит новый снос. Люди боятся, не знают, куда податься. Некоторые уже продали дома за бесценок, другие готовятся к худшему.

- Если бы вы были в думе, барин, - вздыхал Фома, - вы бы им не дали. Вы бы заступились.

- Буду, - отвечал Зарецкий. - Буду в думе. Скоро.

Он говорил это с уверенностью, которой не чувствовал. Внутри сомнения грызли его, как мыши - тихо, незаметно, но настойчиво. А что, если суд откажет? А что, если Тетерин и там имеет своих людей? А что, если всё - конец?

Он отгонял эти мысли, но они возвращались, возвращались, возвращались.

И вот, в начале августа, когда жара стояла такая, что даже мухи падали замертво, в контору вбежал запыхавшийся Фома. В руках он держал синий бланк телеграммы, лицо его раскраснелось, глаза горели.

- Барин! Барин! Из суда! Из Москвы!

Зарецкий выхватил телеграмму, развернул дрожащими руками. На бланке было напечатано всего несколько строк:

«Московский окружной суд. Уведомление. Ваше ходатайство о пересчёте голосов удовлетворено. Создана комиссия. Прибыть в суд 25 августа. Секретарь Корнеев».

Зарецкий перечитал телеграмму трижды. Четырежды. Пять раз. Слова не менялись, но он всё боялся, что ему показалось, что он ослышался, что Фома принёс не ту телеграмму.

- Что там, барин? - не выдержал Фома. - Говорите!

- Пересчёт будет, - сказал Зарецкий, и голос его дрогнул. - Суд назначил пересчёт. 25 августа. На трёх участках.

- Ура! - закричал Фома, подпрыгнув так высоко, как не прыгал, наверное, последние двадцать лет. - Ура, барин! Слышите? Ура!

Он заплясал по комнате, размахивая картузом, натыкаясь на стулья и столы, не замечая ни боли в ногах, ни одышки. Зарецкий смотрел на него и впервые за долгое время улыбался - не дежурно, не сквозь зубы, а по-настоящему, широко, по-мальчишески.

- Тише, Фома, - сказал он, когда старик начал задыхаться. - Тише. Ещё не всё.

- Не всё, но уже что-то! - ответил Фома, переводя дух. - Уже что-то, барин!

Из своей комнаты выбежала Елена - заслышала шум, испугалась, думала, случилось что-то плохое. Увидела улыбающегося брата, запыхавшегося Фому, синий бланк на столе.

- Что случилось? - спросила она, переводя взгляд с одного на другого.

- Пересчёт будет, - сказал Зарецкий. - 25 августа. В Москве.

Елена закрыла лицо руками. Зарецкий не сразу понял, плачет она или смеётся. Потом увидел, что плечи её вздрагивают, и понял - плачет. Но это были хорошие слёзы.

- Я знала, - сказала она сквозь всхлипы. - Я знала, что правда восторжествует.

- Ещё не восторжествовала, - ответил Зарецкий, обнимая её. - Но мы близко.

Он посадил её на стул, сам сел за стол, взял перо. Начал писать план подготовки к поездке.

- Фома, завтра едем в Москву. Нужно встретиться с секретарём суда, уточнить детали. Кто входит в комиссию, как будет проходить пересчёт, кто может присутствовать.

- Сделаю, барин. Билеты взять?

- Взять. Два билета. Ты поедешь со мной.

- А Елена? - спросил Фома, кивнув в сторону сестры.

- Елена останется. Нужно, чтобы контора работала. Клиенты не должны страдать из-за моей борьбы.

Елена подняла голову, вытерла слёзы.

- Я справлюсь, - сказала она. - Не волнуйся.

- Знаю, - ответил Зарецкий. - Ты сильная.

Он работал до глубокой ночи. Перечитывал все документы - старые жалобы, протоколы участковых комиссий, свидетельские показания, которые удалось собрать. Многое из того, что было собрано два года назад, уже не имело силы - свидетели исчезли, отказались от слов, попросту забыли. Но документы остались. Бумаги не врут, не боятся, не исчезают.

«Главное - протоколы, - писал он в тетради. - Цифры. Нестыковки. Если я смогу доказать, что на участках были нарушения, - комиссия обязана пересчитать голоса. А если пересчитает - может быть, правда восторжествует».

Он закрыл тетрадь, спрятал в саквояж, чтобы не забыть утром. Лёг спать, но сон не шёл. В голове крутились цифры, даты, фамилии. Он представлял, как зайдёт в здание суда, как разложит бумаги на столе, как начнёт говорить. Что скажет? С чего начнёт? Чем закончит?