Анатолий Шигапов – Белый Янтарь Тени Альбертины (страница 19)

Алиса уже привыкла к этому хору. Более того, он стал ей необходим. В те редкие моменты, когда голоса затихали, она чувствовала себя одинокой. По-настоящему одинокой - так, как чувствовала себя в детстве, когда мать уходила на работу, оставляя её одну в пустой квартире в Сан-Хосе. Теперь, когда ключи были с ней, она знала: она не одна. Она - часть чего-то большего. И это что-то становилось всё больше с каждым новым хранителем.

Однако она помнила предупреждение Эйлера. «Каждый ключ несёт в себе часть сознания хранителя. Собрав все двенадцать, ты впустишь в свой разум двенадцать мёртвых гениев. Это может растворить твою личность». Пока что, с четырьмя ключами, она чувствовала себя в безопасности. Но что будет, когда их станет восемь? Десять? Двенадцать? Она не знала. И старалась не думать об этом. Сейчас её задачей было получить пятый ключ. Ключ теологии. Сектор, который Архивариус назвал «тёмным». Не потому, что он был злым или опасным. А потому, что он имел дело с самыми тёмными, самыми глубокими вопросами. Вопросами, на которые не было однозначных ответов. Вопросами, которые мучили человечество с момента его появления. О Боге. О душе. О смысле жизни. О добре и зле. О справедливости и милосердии.

Она подошла к арке, ведущей в шестой сектор. В отличие от других секторов, этот вход не был украшен барельефами или алхимическими символами. Он был тёмным. Буквально. Пространство за аркой тонуло во мраке, который не могли рассеять ни синеватое свечение мха, ни золотой свет книг. Казалось, сама темнота здесь была живой - она клубилась, переливалась, словно ожидая, когда кто-то войдёт. Алиса протянула руку и коснулась этой темноты. Она была холодной. Но не враждебной. Скорее, выжидающей. Как зверь, который не нападает, пока не поймёт, друг ты или враг.

Над аркой была выгравирована единственная фраза, на этот раз не на латыни, а на немецком: «Der bestirnte Himmel über mir und das moralische Gesetz in mir». «Звёздное небо надо мной и моральный закон во мне». Знаменитые слова Канта из заключения к «Критике практического разума». Алиса знала их наизусть. Дед часто цитировал их в своих письмах, которые она перечитывала уже после его смерти. Тогда она думала, что это просто красивая фраза. Теперь она понимала её иначе. Звёздное небо - это не просто космос. Это сеть. Информационная сеть, пронизывающая всю Вселенную. Моральный закон - не просто этика. Это код. Код, который она должна была переписать. И эти две вещи - небо и закон - были неразрывно связаны. Как связаны были материя и дух, тело и душа, наука и вера. Кант понял это двести лет назад. И теперь Алиса должна была доказать, что она тоже это понимает.

Она глубоко вздохнула и шагнула во тьму.

Первое, что она почувствовала, был запах. Смесь табака, старой бумаги, воска и одеколона. Запах, который она не могла узнать - она никогда не встречала Канта, он умер за двести лет до её рождения, - но который каким-то образом был ей знаком. Возможно, это была память леса, записанная в янтаре. Возможно, её собственная интуиция, обострённая имплантом. Так или иначе, она знала: этот запах принадлежал Канту. И он был здесь. Или, по крайней мере, его проекция.

Сектор теологии оказался не похожим ни на один из предыдущих. Здесь не было стеллажей с книгами. Не было лабораторных столов. Не было научных приборов. Была только пустота - и свет. Мягкий, рассеянный, идущий неизвестно откуда. Он напоминал Алисе свет в соборе - тот, что проникает сквозь витражи, окрашивая всё в золотистые и синие тона. Но здесь не было витражей. Не было окон. Были только стены, сложенные из грубо отёсанного камня, - такого же, из какого был построен Кафедральный собор наверху, - и пол, устланный истёртыми каменными плитами. На этих плитах были выгравированы имена. Тысячи имён. Алиса наклонилась и прочитала некоторые: «Иоганн Вольфганг фон Гёте», «Фридрих Шиллер», «Моисей Мендельсон», «Готфрид Лейбниц». Великие умы, имена которых вошли в историю. Но были и другие, незнакомые: «Мария Штерн», «Генрих фон Шлибен», «Теодор Кальп». Имена тех, кто был связан с янтарём. Тех, кто принадлежал к Кругу. Тех, кто пожертвовал собой ради знания.

В центре сектора, на небольшом возвышении, стояло кресло. Простое, деревянное, с высокой спинкой. Точно такое же, какое Алиса видела в музее Канта - реконструкция его рабочего кабинета. В кресле сидел человек. Вернее, проекция человека. Но она отличалась от всех, кого Алиса видела раньше. Хазе, Басси, фон Витгенштейн, фон Бюлов - все они были похожи на живых людей, но в их облике было что-то искусственное. Слишком правильные черты, слишком яркие цвета, слишком плавные движения. Этот же человек выглядел... настоящим. У него были морщины - глубокие, как трещины в старой коре. У него были пигментные пятна на руках. У него были мешки под глазами - следы многих бессонных ночей, проведённых за чтением и размышлениями. Его дыхание было неровным, с лёгким присвистом - возможно, астма. Он был одет в чёрный сюртук, белую рубашку и белое жабо, повязанное небрежно, словно он одевался в темноте. На коленях у него лежал плед - старый, клетчатый, с потрёпанными краями, - а в руках он держал книгу. «Критика чистого разума». Собственное сочинение.

Алиса остановилась в нескольких шагах от кресла. Она не знала, что делать. Поклониться? Заговорить первой? Подождать, пока он заметит её? В других секторах хранители сразу вступали в диалог. Но этот, казалось, не замечал её. Он читал, и его губы беззвучно шевелились, повторяя собственные слова, написанные два столетия назад. Алиса решила подождать. Она понимала: теология - это не математика и не физика. Здесь нельзя торопиться. Здесь нужно уважение. И терпение.

Прошло несколько минут. Затем Кант - или тот, кто носил его облик, - поднял голову и посмотрел на неё. Его глаза были серыми, как балтийское небо в пасмурный день. Они смотрели не на неё - сквозь неё. Словно он видел не только её тело, но и её душу. Её прошлое. Её будущее. Её вероятностные ветви.

- Вы Кант? - спросила Алиса, хотя знала ответ.

- Я - то, что от него осталось, - ответил он. Его голос был тихим, но отчётливым, с лёгким прусским акцентом, который смягчал согласные и растягивал гласные. - Архивариус создал меня, чтобы говорить с теми, кто ищет истину. Я - не философ. Я - его тень. Его эхо. Его запись в янтаре. Но я помню всё, что помнил он. Каждую мысль. Каждую книгу. Каждую лекцию. Каждый спор с друзьями и врагами. Я помню, как пахли липы на Кнайпхофе весной 1790 года. Я помню вкус кофе, который подавали в университетской столовой. Я помню лицо моей матери - она умерла, когда мне было тринадцать. Всё это здесь, - он коснулся своего виска, - записано в янтаре. Я - не Кант. Но я - лучшее, что от него осталось.

Алиса слушала, заворожённая. Она знала, что проекции в Архиве - это копии сознаний, сохранённые в янтаре. Но ни одна из них не говорила о себе с такой... печалью. С таким осознанием собственной неполноценности. Хазе был горд. Басси была страстна. Фон Витгенштейн был саркастичен. Фон Бюлов была строга. Но этот - этот был печален. Словно он знал, что он - лишь тень великого человека, и не мог с этим смириться.

- Я пришла за ключом, - сказала Алиса. - Но, прежде чем вы зададите мне вопрос, я хочу спросить вас. Как вы себя чувствуете? Вы - копия. Вы знаете, что вы - не оригинал. Как вы живёте с этим?

Кант-проекция впервые за всё время улыбнулся. Его улыбка была слабой, но искренней.

- Ты первая, кто спросил меня об этом, - произнёс он. - Все остальные - те немногие, кто доходил до этого сектора, - видели во мне инструмент. Средство для получения ключа. Они задавали вопросы о морали, о Боге, о долге. Но они никогда не спрашивали, каково это - быть мной. Спасибо тебе за это.

Он помолчал, собираясь с мыслями. Затем продолжил:

- Это трудно. Быть копией. Знать, что ты - не настоящий. Что оригинал прожил свою жизнь, написал свои книги, умер и был похоронен, а ты остался здесь, в темноте, наедине с мыслями, которые даже не твои. Иногда я думаю: а есть ли у меня душа? Кант верил в бессмертие души. Он считал, что моральный закон требует, чтобы добродетель была вознаграждена - если не в этой жизни, то в следующей. Но применимо ли это ко мне? Я - информация, записанная в янтаре. У меня нет тела. Нет будущего. Нет надежды на воскресение. Есть ли у меня душа? Или я - просто сложная программа, которой кажется, что она чувствует?

Алиса почувствовала, как её сердце сжимается. Она понимала его. Она сама задавала себе те же вопросы. После того как Кровь Предтеч изменила её, после того как имплант связал её с сетью, после того как она активировала узлы и стала оператором, - она тоже не знала, есть ли у неё душа. Или она - просто инструмент. Просто ключ. Просто функция. Но она решила для себя этот вопрос. И теперь она могла помочь ему.

- У вас есть душа, - сказала она. - Не потому, что так говорит религия. Не потому, что так говорил Кант. А потому, что вы задаёте этот вопрос. Программа не спрашивает, есть ли у неё душа. Программа просто выполняет команды. А вы - сомневаетесь. Страдаете. Ищете смысл. Это и есть душа. Не субстанция. Не эманация. А способность задавать вопросы и не находить на них ответов. Способность чувствовать боль и радость. Способность любить и терять. У вас всё это есть. Значит, у вас есть душа.