Анатолий Шигапов – Алтарник в аду Стихарь против преисподней (страница 2)

Митяй служил алтарником уже третий год. Третий год он вставал на ранние литургии, третий год жег кадило, третий год подавал кадило батюшке в нужный момент (и только дважды пролил угли на ковёр, но тот ковёр и так уже был весь в дырах, так что никто не заметил). Ему было двадцать два. В миру он работал - точнее, «пытался работать», как говорила мама - в типографии корректором. Проверял чужие ошибки в чужих текстах и иногда вставлял свои, если автор был совсем невыносимым. Работа была скучная, платили мало, но зато давали время на церковные службы и на то, чтобы иногда, по большим праздникам, читать на клиросе.

Читал он хорошо. У него был низкий, чуть хрипловатый голос, который в пустом храме звучал как виолончель. Батюшка говорил: «Голос у тебя, Митяй, от Бога. А вот голова - пока не очень. Но ничего, натренируем». Митяй не обижался. Он знал, что голова у него действительно иногда работает не туда. Например, в прошлую субботу он вместо «Спаси, Господи, люди Твоя» начал читать «Царю Небесный» и спохватился только когда батюшка обернулся с таким лицом, будто Митяй только что продал храм криптосектантам.

Сейчас, в два часа ночи, храм был пуст. Только лампадки мерцали перед иконами, отбрасывая на стены золотистые круги, похожие на нимбы. Царские врата были закрыты, но не до конца - Митяй как раз собирался их запереть на маленький внутренний засов, но сначала надо было проверить, всё ли убрано с жертвенника. На жертвеннике стоял потир - тот самый, из которого во время службы причащают верующих. Пустой, вымытый, высушенный. Рядом - блюдце с просфорами, накрытое платом. Митяй зевнул так широко, что чуть не вывихнул челюсть, и решил: «Сейчас пять минут посижу, отойду, потом закрою. Чего там, врата не убегут».

Он прислонился затылком к стене, закрыл глаза и сразу же провалился в сон. И не просто в сон, а в такой глубокий, какой бывает только после трёх литургий подряд и крестного хода вокруг храма с иконой Божьей Матери, которую тащили всем приходом, потому что она весила как небольшой автомобиль.

2. Сон, который не предвещал ничего хорошего

Ему приснился храм. Но храм странный - весь из белого пластика, с голографическими иконами, на которых святые моргали и улыбались, как ведущие новостей. Посередине, вместо амвона, стоял стеклянный алтарь, а на нём лежали не Евангелие и не крест, а огромная просфора размером с пиццу. Митяй понял, что во сне он - священник. На нём была золотая фелонь, которая колола шею, и камилавка, которая всё время норовила съехать на глаза.

- Ну что, братия и сестры, - сказал он голосом, который был его собственным, но какой-то слишком басовитый, будто он только что проглотил диакона. - Приступим к трапезе.

И тут он понял, что делает что-то не то. Потому что никакой трапезы во время литургии не бывает. Бывает Евхаристия - Таинство, причастие Телом и Кровью Христовой. Но во сне логика работала плохо, и Митяй - то есть во сне он уже был отцом Димитрием, настоятелем этого странного пластикового храма - взял ту самую просфору размером с пиццу и откусил от неё огромный кусок.

- Вкусно, - сказал он и потянулся к потиру.

Потир был тоже необычный - не серебряный, а хрустальный, с золотыми рыбками внутри, которые плавали в кагоре. Митяй зачерпнул рукой (рукой! во сне ему показалось это нормальным) и отпил. Кагор оказался сладким, как компот в детском саду, и с послевкусием вишнёвого варенья.

- Отлично посидели, - сказал кто-то из прихожан. Митяй обернулся. В храме никого не было. Только иконы моргали и одобрительно кивали.

- Да не посидели, а причастились, - попытался поправить он, но язык не слушался. Язык во сне жил своей жизнью. Он хотел сказать «причастились», а сказал «подкрепились». Потом хотел сказать «во имя Отца и Сына», а сказал «во имя того, кто заплатил».

Митяй проснулся от собственного крика.

3. Пробуждение, которое ничего не объяснило

Он сидел на той же скамеечке, прислонившись к стене. Кадило - он держал его в руке, когда засыпал? Да, он помнил, что проверял угли перед тем, как сесть отдохнуть. В храме было темно. Лампадки мерцали, но одна - перед иконой Спасителя - почему-то погасла.

- Чёрт, - сказал Митяй и тут же перекрестился. - Прости, Господи. То есть не чёрт. То есть... - Он запутался. После такого сна вообще трудно не запутаться.

Спина чесалась. Нестерпимо. Такое бывает, когда спишь в одежде, которая натирает, особенно если это стихарь - длинное, до пят, облачение алтарника, которое Митяй надевал поверх обычной одежды. Стихарь был старый, мамин - то есть не мамин, а подаренный храмом, но мама его зашивала после того, как Митяй зацепился за гвоздь у аналоя. Гвоздя больше не было, а шов остался и теперь чесался.

Митяй сунул руку с кадилом за спину, чтобы почесаться. Кадило - это такая штука на цепочках, в которой тлеют угли и дымит ладан. Обычно его используют для каждения - машут им, чтобы дым распространялся по храму. Митяй использовал его сейчас как заменитель спины чесалки. Он засунул кадило под стихарь и начал водить им вверх-вниз, одновременно пытаясь сформулировать молитву. Потому что, когда чешешься, молиться труднее всего.

- Отче наш, - начал он. - Иже еси на небесех... - Кадило зацепилось за шов. - Да святится имя Твое... - Оно было горячее? Нет, угли давно потухли, но от кадила всё равно шло тепло. - Да приидет Царствие Твое... - Он чихнул. - Да будет воля Твоя... - Кадило соскочило и ударило его по копчику. - Яко на небеси и на земли... - Он перехватил кадило поудобнее. - Хлеб наш насущный даждь нам днесь... - И тут его понесло.

Потому что дальше в «Отче наш» идут слова: «И остави нам долги наша, якоже и мы оставляем должником нашим». Но Митяй, вконец запутавшись в цепочках, чесотке и остатках сновидения, где он жевал просфору, сказал:

- И остави нам долги наши... якоже... мы... - Кадило опять зацепилось. - Не оставляем... - Он понял, что поехал. - То есть оставляем... - Кадило звякнуло о пол. - А-а-а, чтоб тебя! - Он рванул кадило на себя и, не глядя, продолжил: - Да не введи нас во искушение... но избави нас от лукавого... Аминь... ьинеда онжоб ен кынжеб и... тьлэйасв аминь... ньмиА.

Последние слова он произнёс задом наперёд, сам того не заметив. Потому что чесался, потому что кадило запуталось в стихаре, потому что было три часа ночи, потому что приснился дурацкий сон. А если уж совсем честно - потому что он забыл закрыть Царские врата.

4. Пол, который разверзся

Сначала Митяй ничего не понял. Просто пол под ним - каменные плиты, которые он мыл тысячу раз, на которых стоял во время каждой службы - вдруг стал мягким. Как ковёр. Потом как подушка. Потом как зыбучий песок. Он опустил глаза (вернее, глаза сами опустились, потому что голова резко поехала вниз) и увидел, что каменные плиты... расходятся.

Не трескаются. Не ломаются. Расходятся. Медленно, торжественно, как Царские врата на «Благословенно Царство». Только Царские врата открываются внутрь алтаря, а этот пол открывался вниз. Вниз, в темноту, из которой пахло не ладаном, не воском, не старым деревом. Из которой пахло серой, жареным луком и, как ни странно, дешёвым кофе.

- Что за... - начал Митяй и не договорил.

Потому что в этот момент колокол на звоннице - тот самый, который висел на колокольне и в который звонарь дядя Витя бил только по большим праздникам - вдруг зазвонил сам. Не заупокойно, не трезвоном, не перебором. Он зазвонил... ритмично. С басом. С таким ритмом, под который хочется не молиться, а дёргать головой и трясти плечами.

Митяй узнал этот ритм. Три года назад, на выпускном в типографском техникуме, однокурсник Паша Залипалов, который потом ушёл в диджеи, поставил трек, от которого у Митяя заложило уши. «Это дабстеп», - гордо сказал Паша. Митяй тогда подумал: «Дабстеп - это когда ударные бьют не туда, куда надо». Сейчас колокол бил именно так - не туда, куда надо.

- Дабстеп на колокольне? - успел подумать Митяй. - Это уже перебор.

Пол разверзся полностью. Митяй полетел вниз.

5. Свободное падение с элементами рефлексии

В первые три секунды он думал о том, что забыл закрыть Царские врата.

«Отец Николай убьёт, - пронеслось в голове. - То есть не убьёт, конечно, но скажет: «Митяй, я же тебя просил». И будет прав. Врата-то открыты. А вдруг кто войдёт? В алтарь никто не имеет права входить, кроме священников и алтарников. А тут я улетел, врата настежь. Вдруг кот зайдёт? Кот Доня, который вечно шатается вокруг храма? Он же всё там перевернёт...»

На пятой секунде он понял, что летит в ад.

Это осознание пришло не сразу. Сначала он подумал: «Ну, упаду в подвал. У нас под храмом есть подвал, там уголь хранится». Потом: «Подвал не может быть таким глубоким». Потом: «И пахнуть серой». Потом он увидел внизу огоньки. Много огоньков. Красных, оранжевых, зелёных - как новогодняя гирлянда на ёлке, только гирлянда эта была размером с город.

- Ад, - сказал Митяй вслух. Голос не дрожал. Странно. Ему полагалось дрожать, кричать, молиться, каяться, обещать построить три храма и уйти в монастырь. Вместо этого он просто констатировал факт: - Точно ад. А больше негде.

На десятой секунде он вспомнил, что в руке всё ещё держит кадило. Угли давно погасли, но само кадило - тяжёлая металлическая штуковина - могло пригодиться. Например, чтобы отбиваться от чертей. Или чтобы их кадить. Или чтобы... Митяй не знал, зачем ещё может пригодиться кадило в аду. Но интуиция подсказывала: пригодится.