Анатолий Самсонов – Золотой капкан опера. Полная версия (страница 3)

– А чего ты ждал-то столько лет?

– Пришлось ждать. Только я …гм… приобрел… тогда… давно кое-что из фонда, как ко мне заявился Нефедов – геолог, который открыл, изучил и описал «Кочку», и потребовал отдать ему материалы. На ГОКе он их, видите ли, не нашел. Кое как я от него отбоярился, но уходя, он предупредил меня, что если ему станет известно, что кто-то ковыряет «Кочку», то он придет и своим геологическим молотком превратит мои причиндалы в яичницу, а голову перекроит в тетраэдр. Он мог! Пришлось ждать. А этой зимой Нефедов умер.

Соколов покосился на Шнякина: «Что-то подсказывает мне, что этот хорёк не всё мне сказал!». – Состроив зверское лицо, но при этом мягким, вкрадчивым, с подвохом, голосом спросил: – Так ты мне всё сказал? – и резко бросил руку на шнякинский загривок. Тот, упреждая процедуру восстановления памяти, закричал: – Не надо! Щас скажу, скажу!

– Ну так говори, – предложил Соколов, не отпуская загривка.

– По пути домой из такси я позвонил Бачурину младшему и сказал, что материалы по «Кочке» я только что передал вам.

– Зачем? – изумился Соколов.

– Чтобы… э…, чтобы столкнуть москвичей и Бачуриных лбами, чтобы «Кочка» не досталась москвичам и…и, если бы Бачурины …э… или всё же москвичи получили каким-то образом материалы по «Кочке», – Шнякин покосился на повязку на голове Соколова, – они… они по координатам месторождения разбирались бы с вами, а не со мной. – И добавил: – Тем более, что у Бачуриных есть зуб на вас.

– Какой еще зуб?

– Ну как же? Они считают, что это вы слили Ануарию информацию по махинациям Бачуриных с порубочными билетами, поджогами и списаниями лесных участков, которые вовсе нельзя было списывать, и которые потом они хищнически вырубали. Бачурины считают, что это вы подтянули корреспондента из области, чтобы он напару с Ануарием забабахал статью, из-за которой Бачурин-старший и слетел с должности, и чуть не угодил за решетку.

– Хм. Значит, все стрелки ты перевел на меня, чтобы самому уйти в тень? Так да? А ты, Шняка, большая сука! Пошел вон!

Всю обратную дорогу в больной голове метался вопрос: так кто? Бачурины или москвичи?

А еще где-то на периферии сознания крутился вопрос: если месторождение действительно такое лакомое, то почему москвичи отказались от сотрудничества со Шнякиным? Потому что он сука? Уж какие суки Бачурины, так пробы ставить негде и словами не описать, но транспортное предприятие—то у них общее, значит, москвичи сотрудничают с ними! Нет, что-то здесь не то!

В родной городок Соколов прибыл, когда уже стемнело. Въехал во двор дома, предвкушая, как сейчас проглотит пару-тройку дежурных сосисок и наконец-то пристроит больную голову на мягкую подушку. Но не тут-то было! В голове что-то щелкнуло и внутренний голос приказал: «Разворачивайся и дуй к Никитичу. Успеешь отоспаться».

Никитич – в прошлом прапорщик погранвойск – был завхозом детского дома, травником, охотником, звероловом, изобретателем и просто хорошим человеком. К детдомовским он относился как к своим родным. Старших мальчишек водил в лес, приговаривая: – Лес – это дом, но надо знать, как войти в него. – И учил лесным премудростям: как определить стороны света, как построить шалаш и без спичек разжечь костёр, как добыть пропитание, чтобы не умереть с голоду, как и где искать лечебные травы и всяким другим полезностям.

А еще Никитич наставлял пацанов. Он говорил: «Настоящий мужчина не тот, кто мышцы накачал и может лихо в морду дать, хотя и это надо уметь, а тот, кто может себя перебороть, перебороть собственную лень, косность, безразличие и нежелание думать. Сейчас мода пошла качаться – мышцы растить. Так я вам скажу: осел, даже если он силен как медведь, всё равно остается ослом»

Иногда Никитич выполнял официальные заказы на отлов лесных обитателей. Для их отлова он использовал капкан собственного изобретения и изготовления. Показывая мальчишкам свое творение, он собирал его на месте и объяснял: – Видите, ничего сложного. Вот сюда надо положить приманку. Вот здесь петля из стального гибкого тросика. Оба конца петли заправляются в металлическую трубку, а на выходе крепятся к пружинам, а пружины к кольцу вбитого в землю металлического штыря. А это фиксатор – он не пускает трос обратно в трубку после срабатывания пружин. Вот так взводятся пружины, а вот спусковой механизм – растяжка. Зверь задевает растяжку, срабатывают пружины, петля затягивается в трубку и прижимает лапу зверя к торцу трубы. Животное при таком отлове не получает увечий. Говорили, что Никитич по заказу однажды даже медведя-шатуна отловил, который по ночам безобразничал прямо в городе. Мальчишки, конечно, спрашивали, как ему это удалось. Никитич скромно отвечал, мол, всё просто – труба была такой длины, что не позволяла медведю дотянуться до штыря и вырвать его, а тросик он порвать не мог – тросик врезался в лапу и причинял боль. Как-то так.

Когда москвичи только появились в городке и зарегистрировали ООО «Свет», стало известно, что старший из братьев – Георгий – гендиректор семейного предприятия – бывший пограничник, полковник в отставке, долгое время был начальником Забайкальского погранотряда. Никитича, всем это было известно, он звал к себе на работу, но тот отказался, мол, не может оставить своих пацанов. И хотя сам Никитич говаривал, что «там, где злато, нажива и куш не ищи праведных душ», о Георгии отзывался очень хорошо, говорил, что за долгие годы службы, да и потом, не слышал об этом человеке ни одного худого слова.

О среднем брате – Александре – говорили, что он специалист по цветным и благородным металлам, работал в Москве в научно-исследовательском институте, даже защитил диссертацию, а когда старший позвал его к себе, оставил свою науку, отдав предпочтение практике, и уехал в Сибирь. Судили и рядили, что, мол, плюнул Александр на скучные пробирки и малодоходную и тягомотную научную волокиту и подался в тайгу за блеском и звоном золота. Уж так повелось, что люди не привыкли верить в чистые и высокие помыслы. Да, скажем прямо, не так уж часто они встречаются в действительности, и потому люди охотно склоняются к чернушке и видят подвох, лукавство, щербинку, червоточинку и какашенцию даже там, где их нет.

Но, как бы там ни было, Александр прижился на новом месте и теперь как главный инженер занимается решением технических вопросов и отработкой технологий.

Младший – Николай – занимается общими вопросами: снабжением, кадровым подбором, транспортом и вообще всем, что ему поручают старшие, но главное, конечно, экономикой.

В городе поговаривали, что у Николая не все было гладко в прошлом. По слухам, это и было одной из причин его отъезда из Москвы в нашу глушь, на чем, якобы, настояли старшие братья пока дело не зашло слишком далеко.

А еще шептались, что именно Николай организовал приезд на место тех двух хмурых мужиков из Москвы, которые занимались братьями Бачуриными.

Иван после тех событий на всякий случай проверил Александра по учетам и базам МВД, но никакого компромата не получил.

И, если скверные мысли о Георгии и Александре как-то в голову не заходили, то вот Николай некоторые сомнения всё же вызывал.

Так может быть отсюда в голову прилетело? Кто знает?

Никитич был дома. Увидев Соколова с повязкой на голове, сразу провел его на кухню, усадил за стол и захлопотал: – Сейчас я тебе чайку лечебного сварганю, голова-то, поди, болит? А я, Ваня, наслышан о тебе, наслышан! Раз ты приехал ко мне в такое время, значит, чем-то могу помочь?

– Можешь, Никитич, можешь!

– Чем же?

– Твоим изобретением.

Никитич долгим взглядом уперся в глаза гостя и, более ничего не уточняя, тихо спросил: – С длинной трубой? Как на медведя? Сколько комплектов и когда надо?

– Два. Завтра к вечеру. А еще, Никитич, нужна палатка, компас, бинокль и карта района с твоими заимками. Я все верну… наверное.

Никитич, наливая гостю чай и придвинув к нему блюдце с бутербродами, вздохнул: – Вижу – голоден. Ешь. Ладно. Завтра к этому времени, – Никитич посмотрел на часы, – всё будет готово. Карту, бинокль и компас сейчас отдам.

Попав в родную берлогу, Соколов сразу расстелил на тахте карту и достал из конверта нацарапанные Шнякиным координаты «Кочки». «Ага, по дороге на Белокаменск до Горбатого моста через речку Натку, и вверх по течению примерно километров двадцать. Та-ак, и около километра от речки на запад, и вот она „Кочка“. Как сказал этот хорёк – месторождение лакомое! Ну-ка, посмотрим. Ага. Россыпь. Содержание золота – ого-го! Запасы – восемьсот килограммов! Это три раза ого-го! Ладно. Всё. Спать. А чаёк – то у Никитича чудодейственный – голова перестала болеть. Спасибо тебе, Никитич!»

Спозаранку, еще затемно, Соколов проглотил три сосиски, запил их чаем, оседлал свою «Тоёту» – Ласточку и рванул в сторону Белокаменска. Эту дорогу он знал хорошо, а вот прогуливаться по берегам Натки не доводилось.

Не доезжая сотни метров до Горбатого моста свернул с дороги, загнал машину в кусты так, чтобы ее не было видно с дороги, дошел до речки и берегом пошел вверх против течения. Каменистое неширокое русло речушки петляло между невысоких голых или заросших соснами и елями сопок, перемежающихся кое-где с островерхими скальными выходами. За сопками простиралась тайга. Вот русло реки ушло на очередной поворот вправо, Соколов остановился, достал бинокль, осмотрелся и подумал: «Вот! Похоже подходящее место». – Прямо по ходу на левом берегу две невысокие заросшие хвойными деревьями сопки смыкались между собой заросшей невысоким и негустым кустарником седловиной, ниспадающей к речке зеленым лугом. В створе между сопками просматривался скальный выход, от которого начинался и тянулся вдоль берега невысокий горный хребет. Соколов по лугу поднялся к седловине, а от неё к хребту. «Да, место идеальное! Та-ак, а где это на карте? – развернул карту, – ага, вот он хребет. Значит, от Горбатого моста до этого места километров восемь-девять. Здесь будет основной наблюдательный пункт, а вон там – запасной. Всё, можно возвращаться». Вернувшись к мосту Соколов подвёл итог: «Место нашлось подходящее. Речушка спокойная, крупных валунов, ям и порогов нет. И это хорошо».