Анатолий Самсонов – Харбинский круг (страница 13)

Менжинский еще ниже опустил спинку кресла до полулежачего положения, прикрыл глаза и мысленно вернулся к Бокию. Их первое и заочное знакомство состоялось в Петербурге почти тридцать лет тому назад. Бокий, отпрыск старинного русского дворянского рода, даже упоминавшегося в переписке царя Ивана 1V Грозного с князем Курбским, учился в Горном институте и как активный участник студенческих антиправительственных выступлений имел серьезные неприятности с полицией. Менжинский, представитель не менее известной дворянской фамилии, только только ставший дипломированным юристом, интересовался практикой адвокатуры по таким делам. Ему довелось ознакомиться с делом Бокия, и тогда же он узнал об уникальных графических, криптографических и шифровальных способностях этого молодого человека. Записи в тетради Глеба Бокия, изъятой полицией во время ареста и обыска, были не только зашифрованы, но и исполнены разными почерками. Лучшие специалисты полицейского ведомства и даже военной контрразведки бились, но так и не смогли подобрать ключ к шифру. Но даже если бы это и произошло, было бы невозможно приписать авторство одному человеку. Пролистывая загадочную тетрадь, Менжинский обратил внимание на одну особенность: ее листы в правой верхней части были слегка загнуты не от себя, как это чаще всего происходит при перелистывании, а к себе. Это свойственно людям, владеющим скорочтением. Они невольно вроде как подгоняют себя, загибая страницы к себе, потом это переходит в привычку. Эта мелочь запомнилась.

Затем очное знакомство, но именно знакомство и не более того. Прошли годы. Февральская революция и октябрьский переворот преобразили обоих. Народный комиссар финансов товарищ Менжинский! Заместитель председателя Петроградской Чрезвычайной Комиссии товарищ Бокий! Картина пеплом – русская аристократия в коммунистическом перевороте. Замечательная черточка, загадочный штришок украшали ту картину. Общий фон – Советская Россия в кольце врагов. Это кольцо сжимает молодую республику, словно удав свою жертву. Страна коченеет от голода и пылает в тифозном жару. И в это трагическое время принимается решение о создании «Института по изучению мозга и психической деятельности». Разумеется, решение предваряли, как это бывает всегда, некие темные слухи, потом глухие разговоры, закулисные переговоры и малопонятная идеологическая возня со странными аргументами вроде того, что ключ к человеческому мозгу – это ключ к победе коммунизма в планетарном масштабе и прочее в этом же роде. Он, Менжинский, не верил этим слухам и фантазиям. И получил урок. Позже, уже имея на руках решение правительства, он узнал, что автором и движителем идеи создания института является товарищ Глеб Иванович Бокий! Это был сюрприз! Он же, как выяснилось, был автором грубо-утилитарного и потому неубиенного аргумента о необходимости концентрации всех научных и медицинских сил для обеспечения дееспособности мозга вождя мирового пролетариата. О том, что проблема дееспособности вождя существует и в любой момент может встать во весь рост, в высших эшелонах власти было известно. А чтобы капризный, щепетильный и своевольный Ильич не встал в позу, преподнесено было так: Партия считает, что здоровье гражданина Ульянова – это частный вопрос, а здоровье и работоспособность товарища Ленина – это дело партии, это, в данный конкретно-исторический момент, вопрос существования первого в мире пролетарского государства, несущего факел Мировой революции. И даже слывший серым и приземленным прагматиком нарком по делам национальностей Иосиф Сталин, случившийся о ту пору в Москве, узнав на келейном совещании о затее с Институтом, сощурил глаз, пожевал ус и с наигранно усиленным акцентом заявил: – Ми всэ знаем – товарищ Лэнин это тэрмидор и мозг рэволюции. А рэволюции бэз мозгов нэльзя. – Причем здесь термидор Сталин объяснять не стал, спрятал в усах загадочную ухмылку и собрался, было, уйти, но был остановлен Свердловым: – Коба, постой, а протокол? – Сталин вернулся, подошел к столу секретаря, ведущего протокол, наклонился, отыскал свою фамилию, взял ручку и сильно нажимая на перо и брызгая чернилами вывел «ИСт». Свердлов, полыхая чахоточным румянцем, возмущенно спросил: – Что, что это такое – «ИСт»? – Ответ последовал моментально: – Яков, ты савсэм балной – «ЫСт» – это я, вот такая будэт ыстория. – Когда дверь за Сталиным закрылась, прозвучала длинная нецензурная фраза. Все с удивлением уставились на интеллигентнейшего Свердлова. Было известно, что в сибирской ссылке он и Сталин какое-то время проживали под одной крышей, сиречь в одной избе, и бес их знает, что там было, но с тех пор товарищ Свердлов недолюбливает товарища Сталина. Но чтобы до такой степени? А товарищ Сталин проследовал в свой наркомат, состоявший из кабинета, двух облезлых письменных столов, дюжины таких же стульев, наркома, то есть самого Сталина, и секретаря. Секретарь – миловидная женщина средних лет, – была на месте. С приходом наркома наркомат собрался в полном составе. Сталин положил на стол перед женщиной прихваченную копию только что подписанного им протокола и через десять минут знал всю подноготную этой истории. Маленьких людей большого аппарата всегда объединяет цеховая солидарность, и потому они знают все или почти все секреты подковерной возни и аппаратных игр. Это их среда обитания. «Так, так! Значит, товарищ Бокий! Хм, хм, интересно».

Была еще одна памятная черточка, штришок к картине. Лето 1921 года. К нему, Менжинскому, – в то время члену Коллегии ВЧК – на дачу в Архангельском пожаловал старый друг Чича – отпрыск некогда славного рода Нарышкиных, роднившихся с царями – теперь нарком иностранных дел товарищ Чичерин. Был он мрачнее тучи. Расположились на солнышке в шезлонгах, вынесенных на травку. Говорил в основном нарком Чича. Недавно он вернулся из поездки на тамбовщину. Давно не был в родных местах и вот выпала такая возможность. Ильич, давая добро на поездку, попросил оценить обстановку в мятежной губернии и присмотреться к местным товарищам. Чича рассказал: – Приехал я в Тамбов и попал в осажденный город. Переговорил кое с кем, повстречался. В родной Кирсановский уезд не поехал. Михаил Тухачевский отговорил. Он командовал там армейскими подразделениями, брошенными на подавление мятежа. Сказал, что от уезда осталось одно название. Встретился с местными товарищами, собрал их и спрашиваю – как же так получилось, что понадобилась целая армия для приведения к порядку гражданского населения. И что ты думаешь? Смеются! И секретари губкома Райвид и Пинсон, и завотделом пропаганды Эйдман, и предгубисполкома Шлихтер! Смеются и говорят, мол, ничего – теперь быдлам так всыпали, что больше трепыхаться не будут. Тухачевский постарался. Спрашиваю продкомиссара Абрама Гольдина где он нашел эту чёртову Красную Соню? Она же Софья Гельберг. И кто дал ей помимо права продразверстки, то есть права безвозмездного изъятия сельхозпродуктов у граждан, еще и право расстрела, то бишь бессудного лишения жизни этих самых граждан? Гольдин отвечает мне, и тоже с усмешечкой, мол, прислал Соню председатель губчека товарищ Редассман. Он заполнял ей манд.., ха-ха, мандат, его же, дескать, надо спрашивать и о правах. Но спрашивать было уже не у кого. Редассмана за превышение полномочий, моральное разложение и отход от принципа пролетарского интернационализма (ему, видите ли, подавай наложниц евреек или, на худой конец, хохлушек, это на Тамбовщине-то, и непременно брюнеток) уже успели расстрелять. Красную Соню, прозванную так за кровавые расправы, мятежники изловили, раздели догола и посадили на два кола. Соня умоляла и просила о милости, просила, чтобы ее пристрелили. Но не было ей милости. Ну, ладно. Спрашиваю Эйдмана – кто надоумил товарищей поставить в городе Козлове памятник Иуде как борцу с религиозным мракобесием? И, представляешь, он мне с наглым смешком отвечает: товарищ Троцкий приказал! Ты понимаешь, Вяча? Троцкий приказал! Понимаешь? В православной российской глубинке памятник Иуде? – Здесь что-то случилось с Чичей, его речь потеряла связность. – Он смотрел вдаль и повторял: – Демоны! Ах, демоны! Демоны, порождающие бесов! – Затем спохватился, как будто вспомнил что-то, и сказал: – Знаешь, Вяча, я ведь к тебе не впечатлениями поделиться приехал, а по делу. Надо что-то делать, а иначе погорим. Всю нашу посольскую переписку на той стороне читают. Полагаю, что и вашу переписку с резидентурами читают тоже. Специалисты слабые, потому и шифры ни к черту. Да и предатели! Что делать? – Как только Чича замолчал, Менжинский медленно, четко и с расстановкой произнес два слова: – Бокий Глеб.

– Что Бокий Глеб? – переспросил Чичерин, уперев взгляд в собеседника и играя бликами пенсне. – Зависла пауза. – А-а, – нарком Чича хлопнул себя по лбу, – он тоже знал историю с зашифрованной тетрадкой Бокия и теперь все вспомнил, поблагодарил и скоро стал прощаться.

Через два месяца прибывший из Средней Азии загорелый Бокий обосновался в кабинете начальника Спецотдела при ВЧК. Теперь о качестве шифровальной работы можно было не беспокоиться.

Тем временем залитая кровью, опустошенная и разрушенная страна тяжело как поврежденный корабль разворачивалась в сторону неизвестного фарватера – к новой экономической политике. Все понимали, что возрождение рынка означает неизбежное возвращение ненавистного класса собственников-эксплуататоров и, как следствие, рост социальной базы контрреволюции в стране. А уж за этим непременно последует и активизация деятельности зарубежных белоэмигрантских организаций и спецслужб ведущих капиталистических стран. В новых условиях нужно было искать новые формы и методы работы ВЧК. Он, Менжинский, в этом был убежден. Изыскания привели его к архиву Сергея Васильевича Зубатова – бывшего начальника Особого департамента московской полиции. В свое время этот новатор политического сыска попортил немало крови революционерам – подпольщикам, однако на пике карьеры был отстранен от должности и изгнан в отставку без пособия и пенсиона. Увы, на Руси такое случается частенько, ибо сказано – нет пророка в своем отечестве. В марте 1917 года, узнав об отречении императора от престола, обиженный, но верный полковник пустил себе пулю в сердце.