Анатолий Самсонов – Харбинский круг (страница 12)

На улице Цветочной, в той ее части, которая упирается в бульвар Империи, то есть в центральной части города, молодой предприниматель арендовал двухэтажный особняк, первый этаж которого был отведен под деловые цели. Там разместились конторы лесопромышленного предприятия и акционерного общества. Покои второго этажа были предназначены для проживания самого Корнева, который занял две из четырех комнат. Оставшиеся были отведены под гостиницу для деловых партнеров. Натурализация прошла успешно. Дела молодого предпринимателя быстро пошли в гору благодаря его трудолюбию и умению ладить с людьми. Те, кто соприкасался с Корневым: партнеры, знакомые, соседи, прислуга – отмечали его стремление к порядку, пунктуальность, несколько холодноватую вежливость и частые деловые поездки. Если бы кто-либо вознамерился поближе поинтересоваться делами молодого предпринимателя, то мог бы убедиться, что за короткое время он установил деловые отношения со многими предприятиями и организациями. В этом обширном перечне была и администрация КВЖД, покупавшая в больших количествах шпалы, и японские покупатели деловой древесины, и химический концерн «Мицуи», поставляющий в Харбин химикаты, потребные для производства шпал, и Южнокитайский торговый дом, спекулирующий на поставках леса из Маньчжурии, и фирмы Гонконга, располагающие лесовозами для морской транспортировки леса. Успешного предпринимателя, как и волка, кормят и голова, и ноги. География его передвижений соответствовала географии партнерских и торговых отношений.

Словом, прикрытие для основной деятельности резидента, скрытой от глаз любопытных, было солидным и надежным.

Созданное Николаевым Бюро русских эмигрантов, конечно, было объектом внимания Корнева с первых дней его пребывания в Харбине. В харбинском районе Фудзядян резидент приобрел и передал в распоряжение Бюро большой жилой дом. Этот дом, его окрестили «Корневской берлогой», стал временным жильем для тех, кому удалось бежать из Совдепии. Район Фудзядян, прямо скажем, не был престижным, но ведь все беглецы: будь то «графья» или простолюдины, мерзнут одинаково и одинаково нуждаются в тепле и крыше. И здесь не до престижа. Словом, этот жест Корнева был оценен по достоинству, что сделало его вхожим в Бюро. С большой осторожностью и тщательностью за эти несколько лет резиденту удалось внедрить нескольких агентов в штатный состав Бюро и потому, спустя некоторое время после второй встречи Николаева с японцем, Корневу стало известно об этих переговорах, как и о том, что начался подбор людей в состав поисковой группы. Еще через некоторое время информация об этом поступила в Центр и была доложена Менжинскому. К этому времени Менжинский уже знал, что зарубежным поисковым работам нацисты присвоили кодовое название «Аненербе» (наследие предков). Но не только это стало достоянием Менжинского. Ему стало известно, что Гитлер, после получения от института по изучению социума благоприятного прогноза о результатах предстоящих в 1930 году выборов в Рейхстаг вызвал Гиммлера, недавно назначенного на должность рейхсфюрера СС, и приказал форсировать работы по «наследию предков». Фюрер мотивировал это необходимостью разработки в кратчайшие сроки научного обоснования идей национал-социализма, избранности и превосходства арийской расы над другими народами, не забывая, разумеется, о прикладных возможностях древних знаний.

Форсировать подготовку и отправку экспедиций с учетом запущенной дезинформации, которая еще не принесла нужных результатов, вовсе не входило в планы Гиммлера. Однако доложить Гитлеру об этом мероприятии, которое теперь, после получения прогноза относительно выборов 1930 года, ему самому показалось мелковатым и несвоевременным, рейхсфюрер не решился. Не решился он и потянуть время, так как хорошо знал, что и ближайший сподвижник Гитлера по партии и обществу «Туле» Рудольф Гесс, и имеющий влияние на фюрера востоковед профессор Карл Хаусхофер, в прошлом генерал военной разведки, немедленно воспользуются его ошибкой.

Так в недрах черного ордена под покровом секретности началась подготовка экспедиций. И все же, каким бы плотным покровом тайны не старались нацисты окутать свое детище, жизнь в ее постоянно меняющихся проявлениях всегда оставляет заинтересованному глазу и пытливому уму шанс либо заглянуть в почти невидимую щелочку, либо, сопоставив отдельные факты, сделать вывод, который делает все эти покровы полупрозрачными или вовсе даже бесполезными.

От резидентуры ОГПУ в Германии в скором времени в Центр поступили сведения о том, что немецкое картографическое предприятие получило заказ на изготовление небольшой партии крупномасштабных карт северных провинций Индии, Южного Китая, Тибета и Гималаев. От внимательного взгляда не ускользнул и факт подготовки санитарной службой Германии подробной справки об экзотических инфекционных заболеваниях полуострова Индостан, а также о производителях профилактических вакцин. Стало понятно: идет подготовка к посещению территорий, где имеются все шансы подцепить лихорадку-Ку, Денге, Скалистых гор или еще какую-нибудь гадость.

Итак, в Германии подготовка началась. Началась она и в Москве. Были собраны и переданы ОГПУ и материалы, доставленные из Тибета Николаем Рерихом, и часть архивных материалов Академии и бывшей Императорской библиотеки. В Москве практично решили, что, имея древние оригинальные документы на санскрите и, зная, что именно такого рода вещами интересуется оппонент, можно подработать удобную для себя ситуацию. И, кстати, почему бы не создать часть «наследия предков» лабораторным путем, так сказать – in vitro? Не забыли и прессу. В ряде научных журналов СССР был опубликован ряд тематических статей. Глубокими и даже остроумными работами порадовал научный мир и простых читателей признанный в мире специалист по античным культурам профессор Ранович. В Москве опять же практично решили: играть, так играть по всем правилам.

В эти холодные февральские дни в России произошло и вовсе неприметное событие. Из Москвы транссибирским экспрессом во Владивосток выехали двое молодых людей – один высокий и худощавый в пальто из шинельного материала и интеллигентной меховой шапке пирожком, второй – чуть пониже, крепкого телосложения и противоречивого вида. Интеллигентные очки в тонкой оправе не очень вязались с разухабистым, нараспашку извозчичьим тулупом и ухарской, местами потертой шапкой ушанкой, давно заслужившей место на пугале.

По прибытии во Владивосток молодые люди здесь же на вокзале наняли пролетку и неспешно двинулись в сторону Уссурийского тракта. По тому, с каким любопытством молодые люди всматривались в город, передвигаясь по его горбатым улицам, было видно, что оба находятся здесь впервые.

Через несколько дней после прибытия друзей во Владивосток в кабинете Глеба Ивановича Бокия раздался телефонный звонок. Хозяин кабинета ответил, выслушал абонента, поблагодарил, попрощался и повесил трубку. Тотчас поднял трубку телефона внутренней засекреченной связи, набрал короткий номер и как только ему ответили, чеканя слова, произнес: – Бокий у аппарата. Мои ребята уже в Маньчжурии, – чуть подождал и повесил трубку.

Глава V111. Бесы и демоны

Менжинский опустил трубку телефона и замер. Его лицо исказилось гримасой боли и отчаяния. Он был один в кабинете и потому сейчас мог позволить себе эту вольность. Осторожно, словно опасаясь уронить или задеть что-то эфемерно хрупкое, подтянул к груди руку и только после этого с облегчением откинулся на спинку кресла. Острая боль в позвоночнике, спровоцированная движением руки и легким поворотом корпуса, постепенно отпускала, но он знал, что за этой первой волной может последовать вторая. Несколько минут он сидел неподвижно, затем медленно достал платок и вытер со лба бисеринки выступившего пота.

Боли в позвоночнике, отдающие в бедро и коленный сустав, появились после глупейшей и нелепейшей автоаварии, случившейся более двадцати лет тому назад. Это были времена, когда при появлении на улице авто пешеходы уже перестали останавливаться и пялить на них глаза как завороженные, но еще не осознали, как легко это техническое чудо превращается в братоубийственный снаряд. В последнее время приступы боли стали приходить с пугающей частотой и повторными ударами, выводящими на грань болевого шока.

Телефонный аппарат тренькнул, сообщая, что на той стороне абонент отключился тоже. «Бокий, Бокий! Спасибо тебе. Очень удачно получилось с твоими ребятами, а главное вовремя, – сидящий в кресле человек прислушался к себе, – кажется, второй болевой волны не будет». Боль в позвоночнике затихла, успокоилось и колено. Надолго ли? Низким тембром мягко пробили напольные часы в углу кабинета. Есть еще полчаса. Потом начнется сутолока: доклады, шифровки, просьбы, протоколы, мольбы о помиловании, расстрельные акты, агентурные донесения и просто доносы, которым нет числа. Словом, аппаратная рутина и мучительное ожидание нового приступа, который заполнит собой все и отодвинет на время все. И мистика! Убийственная мистика последнего времени! Совершенно необъяснимым образом за приступами боли непременно следовали вызовы к Сталину. Мистика! И уж вовсе непонятно почему и каким образом эта мистика приобретала человеческое лицо. Лицо его зама. Первого заместителя председателя ОГПУ товарища Иегуды Еноха Гершеновича. В повседневной жизни Ягоды Генриха Григорьевича.