Анатолий Салтыков-Карпов – Цепная реакция расщепленного советского сознания (страница 6)
И в этом – ключ к пониманию триумфа и трагедии. Советское сознание научилось совмещать несовместимое: страх и энтузиазм, унижение и гордость, репрессию и искреннюю веру. Оно позволяло жить внутри катастрофы, не называя её так. Именно поэтому система оказалась столь устойчивой. Она не требовала счастья – только участия. Не правды – только ритуала. Даже здесь в США этот ритуал соблюдался. Многие американские граждане советского происхождения, отмечая новый год, любят послушать поздравительную речь российского президента. Это приятное воспоминание о советском времени.
СССР был создан нерушимый блок коммунистов и беспартийных. Многие граждане считали себя беспартийными коммунистами. Таких людей были миллионы в СССР.
Советский Союз или Россия, в них всегда поэт больше, чем поэт
Даже стихотворение было такое известного советского поэта:
Они принадлежат Владимиру Маяковскому
Маяковский и Ленин: не одиночество, а слияние
У Маяковского Ленин в комнате – не внешний наблюдатель и не навязанная тень, а внутренний собеседник, почти соратник. Это не конфликт и не ирония, а форма интимной близости с революцией.
Комната у Маяковского – не частное убежище, а ячейка истории.
Ленин на стене – не символ давления, а источник смысла и оправдания существования.
Поэт не одинок – он в паре с историей.
Это ключевой момент раннего советского сознания:
личное растворяется в общем,
одиночество отменяется идеей,
ответственность перед собой подменяется ответственностью перед делом.
Маяковский здесь – поэт интеграции, поэт нерасщеплённого сознания.
Маяковский фиксирует момент до взрыва.
Ещё нет внутреннего конфликта.
Ещё нет сомнения.
Ещё нет дистанции между человеком и символом.
Комната выдерживает двоих.
Сознание не треснуло.
Но именно в этом – трагедия.
Потому что такая близость с идеей: не оставляет пространства для частного выбора, не допускает внутренней автономии, делает личную судьбу зависимой от исторического напряжения.
И Маяковский не выдерживает.
Его личный финал – первый сигнал того, что единое сознание оказалось перегружено.
Маяковский – это момент сжатия,
Маяковский – поэт нерасщеплённого советского сознания, в котором человек ещё способен жить в одной комнате с Лениным.
Что здесь про советское сознание
Советское сознание, особенно в 1920-е годы, строилось на нескольких ключевых идеях:
человек ценен прежде всего как часть коллектива;
личное «я» должно быть подчинено общему делу;
слабость, сомнение, внутренний разлад считаются почти пороком; человек обязан быть «крепким», «стальным» функциональным.
Маяковский искренне принимал эту модель. Его «гвозди» – это люди нового типа: без колебаний, без внутренней хрупкости, полностью пригодные для строительства нового мира. В этих строках нет иронии. Это вера.
Но в этом и трагедия. Если человек – гвоздь, то ему нельзя гнуться, нельзя трескаться, нельзя выпадать из конструкции. А живой человек не может таким быть бесконечно.
Маяковский был: поэтом – предельно личным, эмоциональным, уязвимым; и одновременно – официальным голосом революции, агитатором, трибуном.
Эти роли вступали в конфликт. Его внутренняя жизнь не вписывалась в образ «крепкого гвоздя». Любовные драмы, одиночество, ощущение ненужности, усталость от идеологического давления – всё это нарастало.
К концу 1920-х ситуация усугубилась:
государство всё жёстче контролировало искусство;
футуризм и эксперимент становились подозрительными;
Маяковского критиковали уже не «старые», а «свои»; он начал чувствовать, что его поэзия больше не нужна в прежнем виде.
Для человека, который отождествлял себя с революцией, это было ударом по самой основе личности.
Советское сознание не оставляло пространства для слабости. А когда человек, воспитавший в себе культ прочности, ломается, он часто не видит других выходов.
Строки про «гвозди» сегодня читаются почти пророчески. Маяковский описал идеал, который сам не смог выдержать. Он требовал от человека быть железом, оставаясь плотью.
В конечном итоге это привело к гибели талантливого поэта, который подтвердил афоризм и повторил судьбу Пушкина., А. Лермонтова М., Есенина С. и многих других талантов.
О живучести советского сознания
От товарища В. Ленина до господина В. Путина эта многомерная матрица не исчезла. Она пережила смену эпох, потому что укоренилась глубже институтов – в привычке оправдывать происходящее, если «иначе нельзя». Люди разных поколений стали младшими братьями по несчастью не из-за общей идеологии, а из-за общего опыта: жить в истории, которая всегда сильнее человека.
Советский Союз ушёл, но советское сознание осталось как тень. Оно по-прежнему умеет петь, когда страшно, и верить, когда больно.
И, возможно, самая трудная задача будущего – не осудить его и не оправдать, а наконец разорвать этот круг. Потому что общество, привыкшее выживать в абсурде, слишком легко принимает его за норму.
Именно поэтому попытка разрушения этого сознания так болезненно отразилась в нынешнем конфликте. Речь идёт не только о границах, территориях или политических решениях. Столкнулись разные представления о человеке и истории. Для советского, а затем постсоветского сознания отказ от привычной схемы – где государство выше личности, а прошлое служит оправданием настоящего – воспринимается не как освобождение, а как угроза самому существованию.
Разрушение этого типа мышления означает утрату последней опоры: если больше нельзя объяснить насилие необходимостью, жертву – величием цели, а страх – заботой государства, то человеку приходится оставаться один на один с ответственностью за собственную жизнь и выбор. Именно этого опыта советское сознание избегало десятилетиями, прячась за коллектив, песню, ритуал, лозунг.
Поэтому конфликт стал не только внешним, но и внутренним. Он вскрыл болезненное противоречие между стремлением к привычной исторической целостности и невозможностью сохранить её в прежнем виде. Попытка выйти из этого круга воспринимается как разрушение мира, а не как его переосмысление.
В этом и состоит трагическая логика настоящего момента. Советское сознание, пережившее свой государственный носитель, сопротивляется собственному исчезновению. Оно по-прежнему готово терпеть, оправдывать и подменять смысл выживанием. Но история не даёт бесконечных отсрочек. И потому нынешний конфликт – это не только борьба за прошлое, но и болезненный, ещё не завершённый разговор о том, кем человек должен быть без опоры на страх и принуждение. Поэтому наиболее эффективным способом видится разработка технологии адаптации советского сознания в новую идеологию российского рыночного капитализма. В теории абсурда при разработке консолидирующей философии столкнулись два противоречия в вопросах демократии, отношении к частной собственности и многом другом.
Учиться капитализму настоящим образом
У автора было две попытки следовать этим ленинским советам. В. Ленин в своих статьях писал о том, что нужно учиться у капиталистов развитию бизнеса, организации труда, но с оговорками на социалистический способ производства и отношений. Автор в детстве столкнулся с миром капитала, не соприкасаясь с ним в полном смысле этого слова. Автор учился в советской школе при посольстве в Хельсинки, по вечерам играл во дворе со сверстниками. Их родители также работали в посольстве, торгпредстве и других советских организациях. Только западный мир, абсолютно закрытый для большинства советских граждан, можно было видеть и чувствовать через, жевательную резинку, конфеты, джинсы, сервис в ресторанах и огромное количество интересных игрушек и игр. Вторая попытка осуществилась, когда автор выехал из новой России на постоянное место жительства в США как советский дедушка. Дети как и тысячи других бывших советских граждан в период шоковой терапии поняли: что никакое светлое будущее на родине им не светит. Собрали свои вещи и улетели. Там за океаном они обзавелись семьями, расплодились и им понадобились няньки для ухода за детьми. Так что дедушки и бабушки могли решать сразу множество семейных задач, связанных с передачей исторических и семейных ценностей в молодые умы.
Младшие братья одной страны
На разных концах русского исторического маятника стоят две фигуры, символизирующие противоположные эпохи:
Товарищ В. Ленин – архитектор перехода России от капитализма к социализму,
Господин В. Путин – архитектор перехода России от социализма обратно к государственному капитализму.
И оба – “младшие братья по несчастью”, не в биологическом, а в историко-судьбоносном смысле. Каждый пришёл к власти после катастроф, которые разрушили старый порядок, но при этом оба оказались заложниками логики созданных ими систем.
Парадокс в том, что два лидера, идущие в противоположных направлениях, сталкиваются с одними и теми же вызовами: борьба за легитимность, управление хаосом, страх дезинтеграции страны и необходимость создать новый “скрепляющий миф”.
1. Оба “владеют ситуацией”, создавая систему личной власти