Анатолий Полянский – Село милосердия (страница 33)
— А ну тормозни, батя! — крикнул красноармеец, когда телега поравнялся с Поповьянцем. — Куда это вы идете, доктор?
Вместо Рафаэля ответила Сара:
— Арестовали нас.
— За что? — воскликнул боец. — Эй ты, — обратился он к полицаю, — по какому праву медиков конвоируешь?
— Не твоего ума дело, — огрызнулся тот.
— Как не моего? — повысил голос боец. — Доктор мне жизнь спас! Батя, — повернулся он к старику, — бачишь, кого сцапали?
Старик, приехавший в Кучаково забрать сына, по счастливой случайности оставшегося в живых, до сих пор сидел молча. Оценив ситуацию, он понял, что нахрапом тут не возьмешь.
— Сидайте все! — неожиданно предложил он. — Подвезу. Пеший конному не товарищ.
— Вот это подходящий разговор, — обрадовался полицай.
«А не рвануть ли у него винтовку?» — мелькнула у Поповьянца мысль. Но он тут же отверг ее. Полицай был начеку и мгновенно мог всадить пулю.
Несколько минут ехали молча. Парень бросал на полицая весьма красноречивые взгляды, но отец молчал и сын ждал.
— Ты, служивый, наказ сполняешь али как? — поинтересовался старик у полицая.
— Ясно, не по собственной воле, — буркнул тот. — Сам, наверное, служил, батько, знаешь…
— Было дело, служил… в солдатах, — подтвердил старик. — Тебя тогда еще на свете не было.
— Все едино — солдатом или еще кем, — возразил полицай. — Тебе должно быть понятно, батько, что я распоряжение начальства выполняю.
— Начальство начальством, а что людям скажешь? Они ведь спросят, для чего лекарей сгубил?
— Что ты, батько, его убеждаешь! — не выдержав, вмешался сын. — Он давно совесть потерял.
— Ну ты, не замай! — угрожающе вскинул ружье полицай.
— Спокойно, сынок, — обернулся старик, и было непонятно, к кому конкретно он обращается, а может, и к обоим сразу. На лице пожилого человека заиграла доброжелательная улыбка. — Совесть — она, брат, штука непростая. Если что в жизни не так сделал, не уйдешь потом сам от себя.
— С меня, коли что, голову снимут, — угрюмо ответил полицай.
— И голову терять негоже. Она, коли путная, пригодится, чтоб думать.
— На преступление толкаешь, дед?
— Упаси Бог. Вразумить желаю…
Полицай все больше мрачнел. Слова старика основательно допекли. А тот продолжал:
— Война свой конец имеет, по собственному опыту знаю. А после победы народ обязательно спросит, как каждый человек под немцем жил…
— Останови! — крикнул полицай. Он соскочил с телеги, выругался, махнул рукой и пошел прочь.
Старик с удовлетворением посмотрел ему вслед.
— Дошло все же до служивого. Выходит, не конченый человек. Сходи, доктор, прибыли…
Поповьянц выскочил из брички, помог слезть Саре и, пожимая руку старику, взволнованно сказал:
— Спасибо, дорогой товарищ! И сын твой молодец. Спасли вы нас.
— Не благодари, доктор. Ты мне сына вернул. Мы, простые люди, добра не забываем. — Старик тронул лошадь. — Прощевайте, люди хорошие. Дай вам Бог удачи!
Повозка давно скрылась за поворотом, а Рафаэль и Сара, все еще не веря чуду своего спасения, крепко обнявшись, стояли на месте. Из оцепенения их вывел послышавшийся издали цокот копыт. Они шарахнулись и затаились в глубокой воронке. Всадники промчались мимо. Просидев в яме дотемна, окончательно замерзшие, они бегом двинулись к Кулакову.
— Может, заглянем домой? — спросила Сара. — Потеплее бы одеться да еду захватить. Ведь уходим в неизвестность…
— Не стоит рисковать. Только Гришмановского следует известить.
Постучавшись в крайнюю хату, Поповьянц попросил хозяина сходить за моряком и передать, пусть придет за околицу.
Гришмановский явился тотчас. Он обнял верного товарища и обрадованно воскликнул:
— Жив! Оба живы! Впрочем, я и не сомневался, что вас выручат.
— Кто?
— Вы разве не встретились? Я ведь по вашим следам Занозу послал с двумя хлопцами. Сказал, делайте что угодно, ребята, но без врача и фельдшера не возвращайтесь…
— Теперь догадываюсь, — отозвался Поповьянц, вспомнив всадников на дороге. — Мы-то их видели, да себя не обнаружили.
— Значит, расстаемся, — даже не спросил, а грустно констатировал Гришмановский.
— Если надо остаться…
— Ни в коем случае. Ни тебе, ни твоей красавице жене оставаться тут больше нельзя. Да и нужды особой нет. Вот возьми, — протянул он листок бумаги, — справку приготовил, пригодится.
— Что в ней?
— Справка как справка — так, мол, и так, работали такие-то в госпитале на территории, занятой врагом, где лечилось около двух тысяч раненых и больных.
— Неужто через наши руки прошло столько людей? — усомнился Поповьянц.
— Думаешь, преувеличиваю? Нисколько. Я ведь учет вел. Архив в тайнике держу… Если суммировать четыреста восемьдесят семь стационарных раненых и проходивших через село окруженцев, беженцев, местных — всех, кому оказывалась медицинская помощь, — еще больше наберется. Ну, будь! Береги Лиду!
Трое за околицей молча обнялись и расстались. Расстались, чтобы уже больше никогда не встретиться…
В полночь, обойдя село задами, Рафаэль и Сара выбрались в поле. Низко над деревьями висела луна, окруженная белым ореолом. В ее мерцающем свете отчетливо просматривалась посеребренная дорога. Двумя черными колеями она, змеясь, уходила по снежной белизне прямо к лесу.
На опушке оба остановились, обернувшись, долго смотрели на село, где прошло два с лишним месяца нелегкой жизни. В ней, в этой жизни, были страдания и горе, в ней были свои радости, маленькие и большие профессиональные победы; был труд, каждодневный, изнуряющий. И была любовь, вспыхнувшая, как пламя, и давшая двоим молодым людям возможность полнее ощутить смысл жизни… Однако впереди их ждала неизвестность — полная опасности и тревог зима первого военного года.
— До свидания, Кучаково, — прошептала Сара. — Когда-нибудь мы вернемся сюда. Если будем, конечно, живы!
Рафаэль говорить не мог и был бесконечно благодарен своей названой жене за то, что выразила и его ощущения. Молодость, общие интересы, опасная работа и обоюдные чувства так сблизили двоих, что сердца их давно уже бились в унисон. И хотя вокруг были кровь и боль, смерть и страдания, а нервы напряжены до предела, любовь все равно торжествовала.
Рафаэль нежно взял Сару за локоть и, увлекая за собой, решительно шагнул в лес…
14. ПРОЩАЙ, КУЧАКОВО!
Один за другим уходили бойцы из Кучакова. Шли группами и в одиночку; не только выздоровевшие, а и с незажившими ранами, даже на костылях. Каждый, кто был в состоянии двигаться, покидал приютившее их село. Так потревоженные птицы разлетаются из гнезда по сигналу опасности.
Каратели могли нагрянуть в любой день и час. Гришмановский понимал это лучше, чем кто-либо другой. Заноза, постоянно информировавший его о положении дел в Борис-поле, сообщал: обстановка все более накаляется. Арестованы еще два члена подпольного райкома партии. Многие коммунисты, комсомольцы и активисты брошены в эти дни за решетку. Гестапо свирепствовало. В городе и окрестностях почти каждый день проводились облавы. Заборы пестрели грозными приказами: за неповиновение властям — смерть, за укрывательство красноармейцев — смерть, за пособничество бандитам (читай — патриотам) — смерть.
Гришмановский не мог знать, что уже действует «Распоряжение об обращении с советскими военнопленными», введенное гитлеровцами в действие 8 сентября 1941 года, где говорилось: «…большевистский солдат потерял всякое право претендовать на обращение с ним, как с честным солдатом в соответствии с Женевским соглашением… В отношении советских военнопленных, даже из дисциплинарных соображений, следует прибегать к оружию».
Каждое утро, делая обход, Афанасий Васильевич с тревогой и надеждой спрашивал у каждого:
— Ну как, братишка, силенок прибавилось? Может, сумеешь встать? Уходить пора, родной…
Он бывал даже беспощаден. Хоть сердце обливалось кровью, решительно выписывал из госпиталя еще не совсем окрепших людей.
— Надо, солдат! — говорил сурово. — Если хочешь остаться в живых и бороться с врагом, соберись с силами, и в путь.
Дошла очередь до Якунина. Чувствовал он себя скверно. Рана на руке едва затянулась, воспаленная вокруг нее кожа зудела нестерпимо. Голова разламывалась, от слабости шатало.
Моряк хмуро выслушал жалобы. По худощавому, еще более заострившемуся за последние дни лицу Гришмановского пробежала судорога. Он закусил губу.
— Знаю, — сказал глухо, — силы в ногах у тебя настоящей нет. Но и ты должен понять меня. Как врач говорю: двигаться можешь. Трудно, согласен, но надо! Помни, ты командир, а это ко многому обязывает…
Впервые с тех пор, как Якунин по совету Крутских «забыл» свою биографию, его сегодня назвали командиром. По документам он проходил рядовым пехотинцем. Значит, начальник госпиталя был посвящен в его тайну. Знал и молчал, более того, помогал скрывать истину.