Анатолий Полянский – Под свист пуль (страница 17)

Агейченков посерьезнел.

— Если честно, Семен Яковлевич, не люблю шаркунов, а Метельский из таких. Он, по существу, впервые на такой самостоятельной работе. До того, как говорится, пороху не нюхал. И прежде, чем в полет его выпускать, хочу крепость крыльев проверить…

«Значит, решил-таки командир начать проверку, — подумал Ерков, окидывая массивную фигуру Метельского испытывающим взором. — Выдержит ли?»

— Ну а я-то тебе зачем понадобился, Максим Юрьевич? — спросил он.

— Но у вас же такой богатый опыт…

Ерков его понял: решил зам все-таки подстраховаться. Значит, понимает, что реальное дело ему поручено. И это хорошо, грех не помочь.

— Подожди, — сказал, — жену только предупрежу, чтобы не беспокоилась, и поедем.

Гокошвили ждал их у шлагбаума.

— Молчит, понимаешь! — возмущенно воскликнул комендант. — Я и так спрашивал, и этак. По-хорошему просил! Зачем молчит?

— А может, он нашего языка не знает? — высказал предположение Ерков.

— Почему не знает? «Руки вверх! Стрелять будем…» — команду ему давал, сразу обе дружно подымал и кричал: — «Не стреляй!»

— И где вы его задержали? — поинтересовался Метельский.

— В Кривой балке. Наряд шел тихо-тихо. Я так ходить велел. А он, понимаешь, как чертик из-под земли выскочил. Совсем не знаем откуда!

— И сколько же при нем валюты?

— Много-много. Вещмешок целый. Считаем!

В штабной палатке было светло и жарко. Горели в полный накал две большие лампочки. Железная печурка в углу была раскалена докрасна. Пламя в ней гудело, как разбуженный улей.

В другом углу под охраной двух конвоиров сидел худой, как палка, невзрачного вида тип в неряшливой брезентовой куртке с капюшоном. Лицо его было смуглое, с черной бородой и такими же смолистыми усами. Волосы, тоже цвета блестящего антрацита, лохматыми кудрями падали на низкий, будто придавленный лоб. На вид ему было дет тридцать, не больше. Огромные угольные глаза блестели и слезились, точно их обильно смазали вазелином. А белая пленка, покрывавшая зрачки и делавшая их бессмысленными, свидетельствовали о том, что человек этот, по всей видимости, находился «под кайфом». Ерков видел немало таких «ходоков» и знал, что во время перехода через границу они, чтобы облегчить себе поклажу, питаются только «сникерсами» и наркотиками — это весь их рацион.

— Сейчас он у нас заговорит! — грозно сказал Метельский, садясь против задержанного. — А то мы его быстро в расход пустим.

Фраза была явно рассчитана на то, что задержанный напугается и начнет давать показания. Еркову стало смешно: боевикам давно известно, что пограничники нарушителей не расстреливают и пыток к ним не применяют.

— Как зовут? — спросил Метельский.

Вместо задержанного ответил один из конвоиров.

— Ахметом его кличут, татуировка на руке есть. Сам он и слова не сказал.

— У нас скажет! — заявил все так же грозно Метельский. — Найдем способ развязать язык!

Задержанный метнул в него ненавидящий взгляд, но опять промолчал. Только переменил позу. Ерков понял, что сегодня, когда этот парень еще под кайфом, от него ничего не добьешься.

— Брось, Максим Юрьевич, — сказал он Метельскому. — Видишь: он наркотиков наглотался. Ничего не слышит.

— С чем же мы в отряд вернемся? — раздраженно сказал Метельский.

Ерков посмотрел на него с сожалением. Метельскому нужен был немедленный результат. Он затем и напросился на эту поездку, чтобы добыть его. Но так не бывает. Нужны весомые улики, — только тогда бандит заговорит, да и то не сразу. Так что работа с этим человеком предстоит кропотливая и длительная.

— Что будем делать? — не выдержав затянувшегося молчания, спросил Метельский.

— А ничего, — зевнул Ерков. — Время позднее, пора и на отдых желанный. У тебя найдется пара свободных коек, Арсен Зурабович? — повернулся он к коменданту.

— Но нам же нужно в отряд? — сказал Метельский с недоумением. — Агейченков ждет доклада.

— Командир давно уже спит. Час ночи ведь. А доклад он будет ждать завтра утром. После обследования нами Кривой балки. Надо искать, откуда этот человек, — Ерков кивнул на задержанного, — вынырнул. Это единственная ниточка, за которую мы можем ухватиться. Так что спать! Подъем с рассветом.

Глава 7

Кривой балкой пограничники называли узкое извилистое ущелье, словно трещина, вспоровшее горы. По нему бежал весело журчащий ручеек, впадавший в Аргун. Он был настолько узок, что его можно запросто, как говорили солдаты, переплюнуть. Летом, когда на вершинах прекращалось таяние снегов, он иногда иссякал, и в траве проглядывала лишь полоска воды, которую не всегда можно и заметить.

Пограничники знали, что по Кривой балке проходила когда-то одна из контрабандистских троп. Даймагулов даже обследовал это место на предмет постановки здесь инженерных заграждений. Но ущелье было таким узким и просматриваемым сверху, что этого решили не делать. Достаточно было поставить там пост, чтобы вести наблюдение за Кривой балкой.

Когда днем обескураженные Ерков и Метельский вернулись в отряд, тщательно обследовав с утра Кривую балку и ничего там не найдя, Агейченков хмуро сказал Даймагулову:

— Сгоняй-ка ты туда, Николай Иванович, глянь своим придирчивым инженерным оком. Не мог же нарушитель пройти незамеченным мимо выставленного поста.

— Да, по воздуху боевики пока что не летают, — согласился с ним Даймагулов.

— Вот и отправляйся на первую комендатуру сейчас же, — распорядился Агейченков.

— Есть! — козырнул Даймагулов. — Только я прежде заскочу на Воронежский мост… Посмотрю, как там идут дела.

Он-таки настоял на восстановлении этой капитальной переправы через Аргун. И работы там начались внеплановые. Для этого Даймагулов везде, где только мог, отрывал необходимые материалы, нередко даже в ущерб строительству других важнейших объектов. Агейченков, разумеется, знал об этом, но закрывал глаза, понимая, что чем раньше будет готов мост, тем больше усилится приток нужных грузов в отряд.

— Вечно ты с этим Воронежским мостом носишься, как с писаной торбой, — насупился Агейченков.

— Но там сегодня настил начинают класть, — еще раз попытался убедить командира инженер. — Боюсь, как бы без меня не напортачили.

— Выходит, своим подчиненным не доверяешь? — спросил Агейченков с кривой усмешкой.

— Ну, почему… — растерялся Даймагулов. — Они — люди знающие, но свой глаз вернее.

— Перестраховываешься, значит?

В голосе командира прозвучали язвительные нотки.

— Да как сказать…

— А вот так и скажи! Не доверяю, мол.

— Ну, зачем ты так? — с укором протянул Даймагулов.

— Хватит болтовни! — оборвал его командир. — Я, кажется, сказал, что тебе надо делать, и без промедления. Так что вперед — аллюр три креста!

Даймагулову ничего не оставалось, как сказать «слушаюсь», и сесть в свою машину.

— Давай в первую комендатуру, — отводя глаза, чтобы не встретиться с удивленным взглядом водителя, приказал он солдату, ждавшему от него совсем других слов: Даймагулов уже сказал шоферу, что они едут к Воронежскому мосту, а тот был приучен к тому, что инженер не меняет своих решений.

Даймагулов с горечью должен был констатировать, что предчувствие не обмануло его. С недавних пор он стал замечать, что отношения командира к нему стало портиться. Прежде оно было таким дружески-откровенным, — душа радовалась. И вдруг… Даймагулов заметил это не сразу. Да и началось это как-то исподволь… Однажды командир оборвал его на полуслове, и довольно резко, что прежде никогда не делал. Он подумал, что Агейченков не в духе, чем-то расстроен, и не придал этому значения. Но когда это случилось во второй раз, Даймагулов сказал Агейченкову: «Ты что, Николай Иванович, не с той ноги встал?» Тот отшутился: со всяким бывает, но взгляд у него остался отчужденным, чего Даймагулов не мог не заметить.

Дальше — больше. На одном из совещаний работников штаба Агейченков сделал Даймагулову резкое замечание за медлительность строительства казармы третьей заставы. Обычно он если и упрекал кое в чем своего зама, то делал с глазу на глаз и в более мягкой форме. Даймагулов в душе обиделся, тем более, что командир знал, почему задерживается строительство: заготовка природного камня для возведения стен казармы шла с большим трудом, приходилось почти все время применять взрывчатку.

Даймагулов терялся в догадках. Что могло случиться? Он не мог взять в толк, почему так переменился к нему командир, словно между ними пробежала черная кошка. Секрет открылся внезапно и оказался настолько банален, что Даймагулов ни за что бы не поверил, расскажи ему об этом кто-нибудь посторонний.

Дело в том, что с появлением в лагере Тамары Федоровны, его, как магнит, притягивала палатка санчасти, где обитали приехавшие врачи. Он находил десятки предлогов, чтобы побывать там и хоть одним глазком взглянуть на свою богиню. Она всегда встречала его очень доброжелательно, с удовольствием принимала цветы, которые он сам собирал для нее на стрельбище. Там их было особенно много. А когда однажды Даймагулов привез ей букет эдельвейсов, с трудом добытых им высоко в горах, она пришла в такой восторг, что поцеловала его, воскликнув: «Какая прелесть! Где вы достали такую красотищу, Николай Николаевич?» И эту сцену все медики, конечно, наблюдали, после чего по городку пошли разные слухи.

На другой день вечером к нему в блиндаж завалился Рундуков. Они были в очень хороших отношениях. Даймагулов пообещал комиссару построить такой же блиндаж, какой был у него самого: глубокий, удобный, теплый.