Анатолий Полянский – Остров живого золота (страница 18)

– Так точно, товарищ генерал, – подтвердил Толоконников. – В инженерном отделе штаба. Работал там до недавнего времени.

– Надоело штабной хлеб жевать? Это хорошо… – Генерал повернулся к Калиннику: – Замполит? Очень кстати. Есть дело и по вашей линии.

Из эмки легко выпрыгнул небольшого роста человек в очках с круглыми стеклами. Глаза за ними выглядели непомерно большими. Был он в офицерской форме без погон и на военного не походил. Не чувствовалось ни выправки, ни подобранности, характерной для армейцев, а руки беспокойно двигались, словно искали точку опоры. На вид приезжему вряд ли можно было дать больше сорока, но пышная шевелюра, когда, знакомясь, он снял фуражку, оказалась совсем седой.

– Червинский Вениамин Сергеевич… Прикомандирован к вам, – застенчиво улыбнулся он, протягивая Калиннику руку.

– Отдаю под твою опеку, замполит, – пробасил генерал. – Профессор – большой ученый. И как раз в той области, с которой вам вскоре придется столкнуться.

– Именно так, – подтвердил Червинский, – морские млекопитающие из отряда ластоногих…

– Простите, при чем тут ластоногие? – спросил растерявшийся Калинник и вопросительно поглядел на замкомандующего, явно довольного произведенным эффектом.

– Этими зверюшками, замполит, вам в ближайшее время придется увлечься больше, чем девушками, – неуклюже пошутил генерал. – Так что изучайте предмет досконально. И бойцов соответственно готовьте. Профессор вам поможет. Для того и прикомандирован…

– Вероятно, в качестве научного консультанта? – осторожно уточнил Толоконников.

– Вы догадливы, капитан. Именно с этой цепью Академия наук по нашей просьбе направила сюда Вениамина Сергеевича.

У крайних палаток показался Свят. Увидев издали замкомандующего, направился к нему.

– Кажется, ваш командир поспешает не торопясь, – язвительно заметил генерал. – Знаю, знаю, – сердито перебил он доклад Свята. – За вас уже превосходно отрапортовали. – Генерал выразительно посмотрел на Толоконникова, стоявшего по-прежнему навытяжку. – А командиру, между прочим, положено встречать и сопровождать начальство. Так трактует устав.

– Простите, товарищ генерал, я не был осведомлен о вашем прибытии, – ответил Свят.

– А для чего существует служба наряда?

– Для охраны лагеря и поддержания внутреннего порядка – так, кстати, и определено уставом.

Генерал посмотрел на Свята в упор и сердито сказал:

– Что ж, пошли посмотрим ваш внутренний порядок, капитан.

Он резко повернулся и, не оглядываясь, размашисто зашагал вдоль палаток.

– Ну, будет сейчас потеха, – шепнул Толоконников идущему рядом Калиннику. – Не надо было командиру задираться!

– Почему дорожки в лагере не посыпаны песком? – на ходу бросил генерал.

– Люди очень устают. Много занимаемся, – пояснил Свят. – Прежде всего стараемся решать основную задачу…

– Как вы сказали?

Замкомандующего остановился так резко, что Свят, шедший следом, чуть на него не налетел.

– Виноват!

– С каких это пор, товарищ капитан, уставное оборудование лагеря стало делом второстепенным? – ядовито спросил генерал. – А почему грибки для дневальных не поставлены? Тоже времени не хватило? А где гимнастический городок? Не вижу! Ничего не вижу. Не заботитесь о людях, командир!

Свят выдержал взгляд генерала и ничего не ответил. Раз пошло на разнос, оправдываться не имело смысла. Вряд ли он был бы сейчас понят. Внутренний порядок, конечно, должен быть на высоте. Но главным капитан, прошедший фронт, считал все-таки боевую выучку. Этому он отдавал свои силы и умение. А до остального руки не доходили…

Молчание Свята подействовало на генерала успокаивающе. Он лишь укоризненно покачал головой:

– Плохо, капитан! Порядка в вашем лагере маловато! Даю неделю на устранение недостатков. Проверю лично!.. Счастливо оставаться, Вениамин Сергеевич, – кивнул он профессору и, козырнув остальным, быстро зашагал к машине.

Сидя у костра, приятно ощущать живительное тепло огня. К ночи тайга становится молчаливой. Жизнь в ней не замирает, но делается тише. Ночные звери промышляют бесшумно. Темнота как бы придавливает звуки. Ветер, посвистывая, доносит глухие стоны вековых дуплистых кедрачей, а крики случайно проснувшихся птиц похожи на призыв о помощи. Шуршание скатившегося с сопки камня, поступь крадущегося дикого кабана, плеск рыбы в ручье… Как хорошо, что вокруг костра люди. С ними ничего не страшно.

– А вы, профессор, всю жизнь зверюшками занимались? – спрашивает Червинского высоченный боец с круглым, по-детски доверчивым лицом.

– Очень точно заметили, молодой человек, именно так, всю сознательную жизнь, – улыбается Червинский, а сам думает: хороши зверюшки – двухметровой длины и до четырех центнеров весом.

Червинский терпеливо объясняет это бойцу Калабашкину. Гигант профессору нравится. Слово «зверюшки» он произносит как человек, любящий животных: ласково, проникновенно. А перед такими Червинский готов, как шутливо рекомендовал его учитель Владимир Иванович Вернадский, встать и снять шляпу. Вот уж кто воистину боготворил мать-природу и яростно защищал ее своим учением о биосфере. Сколько пришлось бороться с воинствующими невеждами, которые были и остаются в науке во все времена. Сражаясь с ними, Вернадский повторял: природа может спокойненько обойтись без человека, а человек без природы – никогда!

– Какой же прок в этой туше? И почему его котиком прозвали? Раз здоровый, правильней было бы – кот! – уверенно заявляет маленького росточка сержант. – На него хоть охотиться имеет смысл?

– В нашем Однокозове заговорил потомок тульских оружейников, – поясняет профессору устроившийся рядом Калинник. Оба сегодня сразу после ужина успели потолковать и остались довольны друг другом.

– Да Клим наш больше в баб прицеливается, – подает кто-то реплику.

Солдаты смеются. Но Однокозов не обижается, наоборот, даже доволен.

– Завидуете, черти? – усмехается он. – Это правильно. Везучему на охоте человеку и в любви бывает удача. Подтверди, Никита! – хлопает он Калабашкина по спине.

Червинский с любопытством рассматривает малыша сержанта. Однокозов сидит напротив, прямо на траве, ворот гимнастерки расстегнут, пилотка сбита на затылок. Солдаты окружают его плотным кольцом.

«Лихой, видно, компанейский парень. Не зря молодые люди к нему жмутся», – решает Червинский. Однокозов ему кого-то определенно напоминает.

– Вы напрасно так пренебрежительно относитесь к котику, товарищ сержант, – весело говорит Червинский.

Ему все здесь пришлось по сердцу: и обстановка, и люди. Надоело составлять отчеты, писать статьи для сборников, готовить доклады. Всю жизнь он любил практическую работу, экспедиции на дальние острова с их неосвоенными лежбищами, загадки природы…

– Тело котика, – продолжает он, – совершенное творение природы. Оно покрыто коротким и плотным мехом. По прочности котик занимает третье место после калана и выдры. И очень ценится. Шкурка холостяка стоит несколько тысяч рублей…

– А что, есть среди них и семейные? – поражается Однокозов.

– Обязательно есть! – подтверждает профессор. – Котики живут гаремами. Один самец-секач на пятьдесят – сто самок…

– Ничего себе пристроились мужички, – хохочет Однокозов, и Червинский вдруг обнаруживает в сержанте сходство с давно знакомым человеком. Тот же озорной взгляд из-под вьющегося чуба. Та же манера смеяться, вскидывая подбородок и мелко подрагивая плечами. Ну конечно, шкипер Брук!

Странная метаморфоза происходит с памятью. Иногда забываешь необходимое, а то, что давным-давно кануло в Лету, неожиданно всплывает. Бог мой, когда же это было? Русско-американская пушная компания. Первое посещение Камчатки. Чукчи на промысле. И маленький, с танцующей походкой человечек со странным нерусским именем Брук – владелец потрепанного китобойного суденышка. Шкипер – прекрасный моряк – понимал толк в ловле китов, но гораздо больше он разбирался в пушнине и промышлял ею, не всегда, разумеется, законно. Он любил повторять: «Риск должен иметь смысл. В котике такого смысла столько, сколько он имеет чистого веса». Исчез Брук бесследно, не оставив после себя ни хорошей памяти, ни добрых дел…

Однокозову проблемы «интимной» жизни котиков кажутся очень пикантными, и он, по всем признакам, приготовился потешать солдат. Но Калинник перехватывает инициативу. Ему важно, чтобы ученый уже сегодня, в первый же вечер побольше рассказал людям. Это им не только интересно, но может вскоре понадобиться. Калинник хитровато щурится и спрашивает:

– Но почему, Вениамин Сергеевич, котик так ценится? Вы ведь сказали – зверь распространен по всему земному шару.

– Был! – восклицает Червинский. – В семнадцатом веке! Тогда его добывали и в Океании, и у Южной Америки, и возле берегов Австралии, Африки. Шел настоящий разбой, хищническое истребление! В Южном полушарии котиков сумели уничтожить полностью.

– Получается, на нашу долю ничего не досталось? – подает голос молчавший до того Махоткин.

– Мало, – отвечает Червинский. – Очень мало! Люди неразумно распоряжаются богатствами земли. В мире осталось всего три котиковых лежбища.

– Где? – интересуется Махоткин.

– Все расположены на востоке. Одно на Прибыловых островах, им владеют американцы. Другое наше – Командоры. А третье – курильское, на острове Кайхэн[10]

– Это кто на нем сейчас хозяйничает? Японцы, что ли? – подозрительно спрашивает Однокозов.