Анатолий Полянский – Остров живого золота (страница 20)

Издали котиковый пляж походит на шумный восточный базар. Все движется, пищит, ревет, перемешивается. В этом мельтешении постороннему трудно что-либо различить, но Каяма наметанным глазом сразу узнает серебристо-серых сеголеток[24]. Глазища у них навыкат, окаймлены черными ободками. Самки с нежно-желтым подгрудком, напоминающим кокетливый женский шарфик, небрежно повязанный вокруг шеи, лежат по окружности вокруг самца. Секач раза в четыре больше любой из самок. На боках у каждого из них нетрудно заметить рваные шрамы – следы кровавых битв за господство над гаремом.

Каяма много раз наблюдал жаркие схватки, происходившие обычно весной после возвращения стада с зимовки. Каждый год, когда из Японского моря котики приплывают на остров, самцы сразу же вступают в жестокую борьбу – борьбу не на жизнь, а на смерть. В ней нет места милосердию. Свирепый закон природы – побеждает сильнейший – действует с неумолимой беспощадностью, и изменить его никто не властен. Горе побежденному!

В молодости Каяма смотрел на котиковые бои с холодным любопытством ученого. Важно было проанализировать происходящее, сделать соответствующие выводы и рекомендации. Но шли годы. Глубже осмысливалась жизнь. И постепенно начало появляться ощущение собственной слабости перед природой. Чем старше он становился, тем оно делалось острее. А после памятной схватки…

Он знал этого секача совсем молодым, когда тот только стал владыкой большого гарема. Это был великолепный экземпляр. Огромный, с широкой мускулистой грудью и умной носатой мордой, он издали походил на замшелую гранитную глыбу; лежит – не сдвинешь. Самец чем-то напоминал Бэнкэя[25]. Каяма так и прозвал его – Силач.

Долгие годы Силач безраздельно властвовал в шумливом, но покорном его воле царстве. Никто не осмеливался посягнуть на его собственность. Это право было завоевано Силачом в ежегодных жестоких сражениях с соперниками. В память как свидетельство многочисленных побед остались почетные рубцы, украшавшие его могучие бока.

Каждую весну, едва льды отступали от острова, Силач одним из первых появлялся на берегу. Завидев его, Каяма, как старому знакомому, махал рукой и кричал: «Здоровья тебе, Бэнкэй!» Казалось, и Силач узнавал человека. Он подымал усатую морду, выпрастывая ее из пышного серо-бурого воротника, и приветственно ревел. У Каямы становилось легко на сердце: раз появился Силач, значит, приплывут и остальные.

У Силача было излюбленное место – середина острова, там, где плато чуть-чуть сужается и лайда становится шире. Гарем располагался здесь привольно. Другие котики не смели покушаться на заветную территорию. Силача все боялись, и он это знал. Потому-то, наверное, и был так царственно-величествен.

С годами Силач стал более грузным и совершенно сивым. Однако он не утратил былой мощи и горделивой осанки, вызывая тем самым искреннее восхищение. Каяма к тому времени начал испытывать недомогание: донимала язва желудка, разыгрался ревматизм. Силач же по-прежнему был безраздельным владыкой гарема, грозой холостяков, обитавших на северной оконечности острова.

И все же смельчак нашелся. Им оказался молодой самец с крепкой, перевитой тугими мускулами грудью и широкими длинными ластами. Он предчувствовал, что границу гарема Бэнкэя переступить безнаказанно не удастся, и потому долго – не день, не два – изучал жадными глазами подступы к нему. Наконец решился.

Увидев пришельца, Силач удивленно поднял голову. Каяма, не ожидавший покушения на власть своего любимца, был поражен не меньше. Силач был еще слишком могуч. Все безропотно признавали его главенство. И вдруг какой-то бродяга решается ему противостоять и нагло бросает вызов!

Силач глухо заревел. Это был пока не грозный боевой клич, а скорее предупреждение: берегись, одумайся. Но самец не внял сигналу. Молодость, горячая кровь бунтовали в жилах. Тело напружинилось, готовое к броску. Ласты с силой ударили в песок. Нет, он не желал отступать!

И тогда Силач издал громогласный рык. Словно боевая труба прогремела над пляжем. На мгновение секач замер, как боксер перед схваткой на ринге, и в следующую секунду, расталкивая многопудовой тушей самок, давя детенышей, ринулся вперед.

Они сошлись у кромки прибоя. Молодой самец первым нанес удар. Изловчившись, хватил противника клыками в бок. Брызнула кровь. Силач яростно заревел, откинувшись назад, чуть приподнялся и с размаху обрушил тяжелый ласт на голову врага. Тот зашатался. Новый удар свалил его на песок. Силач был опытным бойцом. Клыки его глубоко вошли в тело противника. Однако самец не отступил. Полный решимости победить любой ценой, он рванулся что есть силы. Резко тряхнул мордой, будто сбрасывая оцепенение, и снова ринулся в атаку. На сей раз повезло. Силач допустил промах. Он отклонился, чуть больше приоткрыв горло, и самец тотчас же вцепился в него. Силач захрипел, попытался вырваться, но хватка была мертвой. Напрасно он наседал на холостяка грудью, пытаясь сломать ему хребет, наносил удар за ударом ластами – ничего не помогало. По морде самца текла кровь. Он захлебывался, но клыков не разжимал.

Силачу удалось вырваться с большим трудом. Он потерял много крови. Движения его стали медленными и неровными, а дыхание хриплым, прерывистым. Ласты дрожали и подгибались. Каяма кричал: «Держись, Бэн-кэй! Держись, друг!» Он был целиком на стороне Силача, и ему мучительно хотелось хоть чем-нибудь помочь своему старому знакомцу.

Холостяка окрылил успех. Он продолжал наседать, нанося все новые и новые удары, ни на секунду не останавливаясь. Инстинктивно молодой самец понимал, что Силач опытнее, сильнее, его можно взять только измором.

Борьба шла долго. Но теперь силы были неравны. Силач начал явно уступать противнику. Под конец дрогнул и попятился. У Каямы сжалось сердце. Еще какое-то время Силач продолжал отражать натиск соперника, но все тяжелее подымались ласты, глаз с разорванным веком ничего не видел, легким не хватало воздуха…

Самец налетел опять, сбил Силача на бок. Тот сумел, однако, подняться, в последний раз бросился на врага, потом зашатался и рухнул.

У Каямы к горлу подступил сухой ком. Он вдруг почувствовал себя старым-старым. И с острой жалостью подумал: «Люди так же, как звери, – раз упав, уже никогда не поднимаются».

Победивший самец громко заревел, оповещая всех о своем триумфе. К нему нерешительно приблизилась самочка, ласково, точно прося разрешения, ткнулась мордочкой в бок. Он снисходительно похлопал ее ластом. Припадая на разорванный бок, решительно пополз к центру гарема. Теперь владыкой здесь был он!

Каяма часто припоминает эту сцену. Он понимает: все правильно, жизнь неотвратимо идет вперед и молодость всегда побеждает, но тем не менее жить и ждать конца грустно.

С северной оконечности острова донеслись громкие крики. Ну вот, началось!.. Пять тысяч зверей уже забито нынешним летом. А ведь только июль. Если будет продолжаться в таком же темпе, он за стабильность стада поручиться не сможет. Пусть фирма не желает заботиться о богатстве земли и сохранении котиков для потомков. Но должны же они хотя бы прогнозировать свои будущие прибыли?..

Отколов часть стада, корейцы погнали его к забойной площадке. Истошно блея, котики неуклюже ползли вдоль скал по проторенной их предками дороге. К воде зверей не подпускали, отпугивая криками и дрыгалками. В море, родной для них стихии, поймать котиков невозможно. Виртуозные пловцы и ныряльщики, они беспомощны лишь на суше…

Внезапно Каяма почувствовал тревогу. Откуда она возникла, сказать он не мог и, теряясь в догадках, мучительно искал причину беспокойства. Так с ним неоднократно случалось, и всякий раз смятение его предвещало большую беду.

Каяма увидел торопливо идущего по берегу Айгинто и обрадовался. Душевно привязавшись к чукче, он доверял ему порой больше, чем себе. Опытнейший забойщик, Айгинто знал и понимал зверя как никто другой. Каяма частенько говорил: «Ты больше профессор по котикам, чем я», – и при этом не очень грешил против истины.

До чего искалеченными и извилистыми бывают иногда людские судьбы. Того, что выпало на долю Айгинто, с избытком хватило бы, наверное, на три таких жизни, как у Каямы. Что он, в сущности, видел? Хоккайдо, где родился и вырос, – об этом сохранились лишь смутные воспоминания. Токио – там пришлось учиться, потом жить и работать. На Южном Сахалине он знает только город Тойохару[26]. И вот уже который год – этот маленький островок, затерянный среди просторов Охотского моря. Все!.. Айгинто же побывал на всех котиковых лежбищах. Мальчонкой работал на Командорах, потом на Прибыловых островах, исколесил Аляску, ездил в Штаты; теперь – уже с десяток лет – здесь, на Кайхэне.

Каяма помахал Айгинто рукой и, когда тот подошел, спросил, как подобает добрым друзьям, о здоровье и настроении.

Морщинистое с раскосыми блекло-голубыми глазами скуластое лицо Айгинто расплылось в улыбке. Чукча был искренне расположен к ученому. Он не так часто встречал уважительное к себе отношение.

– Спасибо, Каяма-сан[27], – ответил с поклоном. – Айгинто хочет тебе пожелать: кушай много, спи сладко. И пусть твои болезни станут моими.

– Благодарю за добрые слова! Тебе тоже желаю иметь много сил, – улыбнулся Каяма, с жалостью глядя на скрюченные ревматизмом руки чукчи.