Анатолий Подшивалов – Наблюдатель (страница 8)

Доехали до табора, к счастью, никто из ромал сильно не обгорел — только волосы, усы и ресницы у тех, кто стоял рядом. Тут же по приказу баро продолжили движение, чтобы до темна пересечь границу, так как завтра воскресенье и граница будет закрыта.

Пограничный офицер, предвкушая субботний ужин с пивом и завтрашний выходной, мельком глянул на бумаги баро, сделал отметку в листе, таможенники для виду порылись в пожитках особо зажиточных с виду цыган, и поскольку баро уже всем «отстегнул», пропустили нас на территорию Двуединой Австро-Венгерской монархии. Надо сказать, что за неделю до этого в одном из сел тележный мастер устроил двойное дно, взяв такие же старые доски, как и были в стенках телеги, разве что пиленые торцы пришлось замазать грязью, чтобы не светить свежим спилом. В ящике двойного дна вместе с оружием лежали и образцы ткани обшивки и баллонета, что я прихватил после перевязки графа. Надо ли говорить, что в таборе весь вечер обсуждали крушение дирижабля, а на нас смотрели как на героев.

Начало июля 1898, Иннсбрук, Австрия.

Табор шел себе и шел дальше на восток по древнему пути, ведущему вдоль реки Инн в сердце Тироля — город Иннсбрук, что в переводе так и означает — «мост через реку Инн». Я тоже не все время лежал в телеге, а периодически шел и лишь когда уставал, опять забирался под дерюжку. Память о прошлом постепенно восстанавливалась, хотя были и пробелы. Что касается физического состояния, то вынужденная гиподинамия в течение четырех лет все еще давала себя знать, хотя на ферме Мартина я не только отъедался, но и занимался легкими упражнениями. Первое время в клинике-тюрьме мне еще позволяли прогулки, чтобы к приезду комиссий по определению моей дееспособности я все же выглядел приличным пациентом богатой клиники для душевнобольных. Только вот непосредственно перед визитом мне через клизму вводили седативную смесь, основной составляющей которой был тот же опий. Мой организма вел себя двойственно — я прекрасно слышал и понимал, что говорят профессора, русский посланник и другие, но сам ничего сказать не мог, только мычал, из чего консилиум делал благоприятные для моей тетки выводы о необходимости опеки и полной недееспособности князя Стефани. Мне позволялись во время прогулок физические упражнения, так что физическую форму я поддерживал на хорошем уровне, что, по мнению врачебного консилиума, говорило об отличном уходе в клинике Шнолля. Все полностью переменилось года два назад — теперь я понимаю почему: меня уже как бы не было на свете, под плитой с моим именем лежал другой человек. Профессор Шнолль по заданию Лизы продолжал сеансы гипноза с целью узнать о моих активах, на что первая моя половина реагировала глубоким сном, а вторая откровенно потешалась над профессором, рассказывая ему о Древнем Египте, садах Семирамиды, татаро-монгольском иге — вроде как я был свидетелем битвы на Калке. Профессор сначала записывал за мной с большой тщательностью, даже нанял стенографистку вести запись моих откровений, но потом понял, что это беллетристика и, самое главное, никаких номеров секретных счетов я не сказал, из чего тетка сделала вывод о том, что их нет. Хотя, теперь никто из высоких чинов меня не посещал и по этому случаю меня уже не переводили в палату наверх, приводя в божеский вид, вплоть до маникюра, но при этом в камере я как-то сохранял способность выполнять некоторые силовые упражнения, в основном, изометрические, чтобы не привлекать внимания охраны, да и накручивать шаги по камере никто не запрещал: пять шагов — поворот — пять шагов и опять поворот. Поняв, что меня ничего хорошего в этом заведении не ожидает и не дождавшись помощи извне, я стал готовиться к побегу. Пожалел, что не сделал это в тот период, когда Шнолль гипнотизировал меня — мог бы напасть и под угрозой расправы с профессором заставить его вывезти меня из психушки (хотя это вряд ли — на сеансах всегда присутствовали два мордоворота, а я был пристегнут). К сожалению, вилок и ножей не давали, а ложки были деревянные. Все же планировал напасть на раздатчика еды и под его видом покинуть камеру, хотя, скорее всего, это тоже было обречено на провал, так как дверь камеры всегда открывалась только в присутствии вооруженных охранников. В общем, тренируясь, ждал оказии. Потом был электрошок, отбивший у меня память, еще хорошо, что не убивший. Второй случай мог быть более удачным для тетки и совсем неудачным для меня.

С теткой как раз все ясно: зависть и деньги. Все началось с завещания деда — она явно рассчитывала минимум на половину состояния, а тут такой облом. Даже влюбленный Агеев ненадолго сгладил душевный надлом Лизы. Поняв, в общем-то, никчемность мужа, полное отсутствие его способности заработать на жизнь, Лиза разочаровалась в муже и отдалилась от него. Мне даже стало жаль Сергея, по словам Хакима, два года назад, собираясь в Швейцарию, он отыскал Агеева в Москве, в кабаке на Хитровке. Собаки при нем не было, то ли издохла, то ли отравили. Бывший полковник уже был законченным алкашом, даже крест Георгиевский пропил и на его засаленном мундире на Георгиевской ленточке болтался жестяной крестик, покрашенный белой краской. Поняв, что толку от разговора не будет, Хаким, даже не представляясь, пошел прочь, а за ним увязался какой-то хитрованец. Прижав хитрованца в подворотне, телохранитель узнал, что Агеев консультирует за выпивку и еду местных бандитов в том, как вести себя с полицией и жандармами.

Вполне возможно, что зная про завещание, где я отписал ей все имущество, отправляясь в Эфиопию (оно было выдано на семь лет) тетка вообще собиралась меня грохнуть и объявить себя наследницей. Но завещание оказалось давно переписанным в пользу Маши. То есть, тетка смекнула, что пока стоит остаться опекуншей, чтобы получить доступ к счетам. Когда стало ясно, что доступных счетов в России только два, и она приняла решение окончательно убрать меня, выяснилось, что Иван тоже имеет права на наследство при отсутствии завещания и после моей «смерти» они, как родственники, все поделили. Теперь встает вопрос о признании недействительным вступления в наследство, а для этого надо вновь получать паспорт, засвидетельствовав свою личность, чем я и собираюсь заняться сразу же по приезде в Россию.

Начало августа 1898 г., Австрия.

Так продолжалось наше путешествие в цыганской телеге по живописной долине Инна, пока она не кончилаь, но горы все равно оставались справа, только теперь они стали значительно ниже: не грозные горные пики и скалы, а пологие холмы. Местность стала больше подходить для земледелия — это была австрийская провинция Каринтия, и для котляров началось время работы — практически в каждом селе табор останавливался и мужчины занимались лужением и починкой посуды, пошла торговля сделанными заранее дистилляторами — в этом году был хороший урожай плодовых и жители готовились гнать фруктовый самогон, который здесь называли «обслер», хотя слово «шнапс» тоже было в ходу. Наконец, все будущие самогонщики были удовлетворены, местным женщинам нагадали всего в зависимости от степени «золочения ручки», наговоры сняты или наоборот, поставлены и табор опять трогался в дорогу. Из Граца привезли новые листы меди и цыгане стали их резать, гнуть и выколачивать киянками новые пузатые дистилляторы, которыми они будут торговать в Словении. В дни медных работ грохот стоял такой, что мы отъезжали на пару верст, чтобы не оглохнуть. Погода была преимущественно хорошей, но иногда шли дожди, тогда мы укрывались под брезентом, постеленным на телегу сверху и укрепленном колышками снизу. Хаким отрывал канавку, по которой с брезента собиралась и уходила в сторону дождевая вода.

Из Каринтии мы повернули на юг и вскоре пересекли условную границу Словении. Любляну обошли слева и повернули ближе к побережью Адриатики, так как конечным пунктом была Хорватия. Когда до Порторожа оставался дневной переход, Хаким окончательно расплатился с баро, который захотел выкупить у нас лошадь и телегу. Чтобы нам не идти пешком, он дал нам парня, который должен был в порту отдать нам деньги и получить транспортное средство. Естественно, по дороге на Триест мы не поехали, все — таки там была база австро-венгерского флота и была большая вероятность нарваться на проверку документов. Да и местность вокруг считалась Австрийской Ривьерой и летом здесь было полно «чистой» венской публики. Словенское побережье занимало менее 30 километров, здесь в узкой и мелкой бухте, другая сторона которой уже была хорватской, расположены соляные варницы и район мало подходил для курортной публики высшего света, отдыхали здесь клерки и мелкие лавочники, хотя были расположены и соляные лечебницы, где крепким раствором соли лечили различные болезни, преимущественно, кожные. Сам Порторож, который переводится как «порт роз» полностью оправдывал название — все свободное место занимали розовые кусты, которые использовались как колючие живые изгороди. Городок средневековый с узкими извилистыми улочками, по которым, говорят, даже покойника приходилось местами нести стоя, более-менее широкими улочки становились лишь в районе порта, куда свободно можно было подъехать на телеге. Над городом господствовали старинный собор и крепость, с высокой наблюдательной башни которой в хорошую погоду можно было увидеть на западе Венецию, а если посмотреть на север — то Триест с серыми броненосцами флота Габсбургов. В порту Христо, как себя теперь велел величать Хаким, нашел знакомых судовладельцев и договорился с одним из них, греком, о плавании пассажирами на его шхуне до Пирея. После этого Христо получил деньги за телегу и лошадь, выгрузил сверток с винтовкой, револьверами и образцами обшивки дирижабля на шхуну, вручил аванс судовладельцу-капитану абсолютно пиратского вида в красной пиратской повязке чепцом на голове (память выдала слово «бандана»), в черной расшитой безрукавке на голое загорелое дочерна тело, в просторных черных штанах, подпоясанных широким красным кушаком, из-за которого торчал кривой кинжал внушительных размеров. Капитан и его матросы, коих было всего четверо, были босыми. «Пират» объяснил, что зовут его Бакчос, он старый друг Христо и мы пошли занимать пассажирскую каюту. Каюта напоминала скорее деревянный шкаф размером два на полтора метра с маленьким оконцем-иллюминатором и двумя узкими койками одна над другой, впрочем, снабженными бортиками, чтобы во время качки человек не скатился вниз. Христо сообщил, что сегодня ночью шхуна загружается и завтра мы уже будем далеко в море. У Бакчоса некомплект матросов, так что он внесет нас в судовую роль, Хаким будет помощником капитана, я — коком (готовить мне не придется, это делают матросы, свободные от вахты), а Ивана запишут юнгой. Ванечка, узнав, что будет юнгой на пиратском корабле, пришел в полный восторг, так как во время путешествия в телеге я ему пересказал детский вариант «Остров Сокровищ», когда сказки про зверей и колобков надоели новоявленному цыганенку и ему захотелось детского криминала. Христо нацепил ему красный платок ев голову, завязав узелки по сторонам, отчего вид у моего сына стал точно пиратским. Мы же с Христо вооружились — по здешним понятиям мужчина без ножа на поясе — как без штанов. Христо достал себе из наших запасов большой кинжал, заткнув его за кушак наподобие капитанского, а мне вручил финку в ножнах с подвесом для ремня. Еще он приготовил два револьвера «Наган», проверив наличие патронов в барабане, и спрятал их под матрацы.