Анатолий Подшивалов – Наблюдатель (страница 41)

А вот с Витте ничего не получается, я пытался записаться на прием, но это оказалось практически невозможным — в очередь меня поставили на конец следующего года. Потом написал еще письмо — без ответа, телефонные звонки в приемную премьера начинались вопросом «Вам его высокопревосходительство назначал?». После этого следовал вежливый отказ, мол, сожалеем, но помочь не можем, премьер-министр крайне занят. Встретиться лично на приеме и «взять за грудки» — так не приглашают меня никуда… Разве что фельетон написать про вора-премьера, а то и британского шпиона — кто ему деньги немалые из Британии в 1893 переводил и за что (это акции, которые он купил на мои деньги, а он потом продал свою часть на 500 тысяч фунтов, то есть пять миллионов рублей)?

Братец Иван перевел на мой счет первые три миллиона рублей, теперь через неделю будет месяц с даты нашего «соглашения» — предъявлю в «Купеческий банк» первый вексель к оплате. Пришла телеграмма от Сандро — вице-адмирал Макаров одобрил мое присутствие на эскадре в качестве военного корреспондента. По этому поводу я заключил контракт с Гайдебуровым на публикации и фотографии о быте эскадры с жалованьем восемьдесят рублей и командировочных-столовых еще к этому на тридцать рублей в месяц. За статьи — отдельный гонорар построчно. Договорились, что я выеду на Мадагаскар, как только там начнет собираться эскадра — ориентировочно в январе-феврале. В редакции мне выдали фотоаппарат, который заряжался кассетами с широкой фотопленкой, прошел краткий инструктаж пользователя, поразив проводящего ее корреспондента знанием терминов «фокусировка», «глубина резкости», «диафрагма» и «экспозиция». Кассеты полагалось передавать в редакцию с оказией для проявки и печати фотоснимков.

Поскольку Сандро предупредил, что Макаров велел соблюдать форму одежды и «никакого статского платья на эскадре», заехал к МИДовскому портному и заказал себе тропический сюртук и брюки, теперь чиновникам, в том числе и МИДа, полагалось носить погоны[2]. В МИДе действительный статский советник имел пустой генеральский погон серебристого цвета без звездочек, а кроме этого, на погоне отставникам генеральских чинов был положен зигзагообразный золотой галун, хорошо еще, что не поперечный басон по-старому, а то выглядел бы как ефрейтор. Хотя, никто не отменял красные отвороты на пальто и шинели. К старой форме тоже пришлось пришивать новомодные погоны, слава богу, что парадная форма осталась без погон.

15 ноября 1898 г. Санкт-Петербург.

Вот и наступил отъезд Авраама с единоверцами в Палестину. Ни о какой экспедиции за сокровищами речь уже не идет — благоразумие победило. Христо пытался еще раз отговорить Авраама от поездки, но это только привело к очередному скандалу между ними: «Я клятву дал!». Сегодня на Николаевском вокзале проводы отъезжающих. Вчера уже состоялись проводы в синагоге, так как градоначальник запретил проводить иудейские обряды на вокзале и даже на перроне. Поэтому собрались родственники отъезжающих на землю обетованную, а с учетом того, что переселенцы, в основном, из Привисленского края и Лифляндии с Ингерманландией[3], родственников на вокзал пришло немного — все дома остались. Так что перрон был полупустой, никакой давки. Мы стояли с Христо и смотрели на отъезжающих. Сказать, что было какое-то веселье — нет, многие, особенно женщины, выглядели испуганными, что там впереди? Хотя, женщин и детей было мало — на три четверти переселенцы были мужчинами в возрасте от 18 до 40 лет, то есть, вполне еще бойцами. Все переселенцы были одеты в песочного цвета полувоенную форму, которую называли «бурской», но мне она напомнила как раз ту, которую я ввел для своих добровольцев, разве что эта выглядела подешевле. У буров, между прочим, никакой военной формы вообще не было, за исключением артиллеристов, которые все время были на государственной службе. Рубаха была подпоясана брезентовым ремнем, а для ношения сверху нее, переселенцам выдали какие-то бушлаты на вате. На голове — широкополые шляпы с подбородочным ремешком. Вот так и выглядел наш Авраам, хотя форма на нем сидела мешком, а в строю по росту он занимал предпоследнее место. После того как Гинзбург прочитал напутственную речь, весьма напыщенную и, я бы сказал, глупую, переселенцам дали пять минут попрощаться. Авраам подошел к нам и вдруг со слезами ткнулся головой в плечо Христо.

— Отец, прости меня за все! Я был плохим сыном, спорил с тобой и не слушался тебя! Прости меня, отец…

— Мальчик мой, ты ни в чем не виноват! Это твой выбор и ты его сделал как мужчина, оставайся же им всегда и помни, что здесь тебя [4]ждут и примут. Я люблю тебя, сын, знай это! Пиши нам, не забывай!

Проводник стал просить пассажиров занять свои места, все пошли в вагон — это был вагон третьего класса до Москвы, а там — пересадка на поезд до Киева, где еще возьмут переселенцев и потом уже — Одесса и пароход Доброфлота до Яффы. Паровоз дал гудок, потом второй, третий и вот поезд тронулся и Авраам махал нам из окна, пока поезд не повернул и скрылся из глаз. Мы поехали домой и на душе у меня было как-то погано — предчувствие, что добром эта сионистская авантюра не кончится. Вернулись домой, Малаша спросила, как все прошло, сказали, что нормальное. Было видно, что она тоже плакала, жалея Авраама — глаза у нее были красные, нос заложен. Ванька и Маша тоже сидели тихие. Вчера мы, так сказать, в семейном кругу устроили проводы с вкусным ужином, так тогда все не воспринималось так остро, вроде как Авраам и не уезжает надолго, а может даже и навсегда.

Узнав, что их кибуц[5] будет недалеко от Яффы[6], я сказал, что там растут очень вкусные цитрусовые — пусть разживутся саженцами на месте и сразу заложат сад. Авраам был веселый, рассказывал про своих спутников, то есть никакого уныния как сейчас, не чувствовалось. Даже Христо, который сначала был мрачный, в конце улыбнулся. Перед этим Авраам все убрал в своей комнате, с собой взял абразивные круги и кое-какой инструмент. Все камни, обработанные и необработанные, он отдал Христо, сказав, что у них в кибуце все общее и он уже внес тысячу с лишним рублей, что заработал на бижутерии. Малаше Авррам подарил сработанные им серьги из бриллиантов, а также брошь с рубином, окруженным бриллиантами. Выглядело очень даже неплохо, может, надо было все же ему учиться на ювелира, тем более, что русский язык у него значительно улучшился — тут Ванька помог, который подолгу болтал с ним и ненавязчиво поправлял ошибки произношения.

Вечером, чтобы развеяться, пошел в Публичную библиотеку, полистать отечественные и, особенно, зарубежные газеты. В Китае было все как обычно: ихэтуани молотили лимонников и лягушатников, правительственные войска Цы Си делали вид, что гоняют ихэтуаней (императрица, по слухам, симпатизировала противникам «белых дьяволов»). Но, вот когда ихэтуани опять объявились в окрестностях Пекина, командующий японскими оккупационными войсками в столице Поднебесной довел до ее сведения, что распространит оккупацию на весь город и перевешает бунтовщиков, вот тогда Цы Си публично отреклась от «боксеров». На маньчжурской границе японцы остановились, так как на правый берег Амура переправилось два казачьих полка с артиллерией для «совместных маневров с манчжурской армией». В Корее повстанцы появлялись под Сеулом, вырезая небольшие японские гарнизоны, но при обращении с жалобой на корейцев в русскую администрацию в Мозампо, отттуда переслали запрос в МИД и там ответили, что русское правительство поддерживает королеву Мин, но за действия каких-то разбойников отвечать не будет. На этом японцы утерлись (пока).

Интересные новости пришли из Эфиопии. Войска Таиту окончательно выбили немцев на старую границу. После переговоров стороны пришли к соглашению, что аренда провинции Тигре остается за немцами, но статус порта Массауа становится международным, то есть торговать Эфиопия может с кем хочет. Таиту и Заудиту согласились с тем, что столица Тигре Асмэра является столицей немецкой колонии. В обмен немцы обязались построить тяжелое железнодорожное полотно до Аддис-Абебы и восстановить линию телеграфа вдоль него. Попутно Таиту хотела немецкой помощи для того, чтобы отвоевать Харар, но немцы ответили, что у них договор о сотрудничестве с Абу Салехом и если эфиопы хотят вернуть город — пусть сами и воюют.

Вечером приехал генерал Зернов и сообщил, что договорился с тремя своими товарищами о создании на паях машинной станции для обработки земли. Я сказал, что помню своё обещание и завтра с утра мы поедем на завод к Второву, где Зернову отдадут детали трактора и паровую машину. С утра взял с собой Ваню и мы поехали втроем, лошадьми правил недавно нанятый Христо за 15 рублей в месяц с хозяйскими харчами, мужик из Агашиной деревни, по имени Серафим, лет 35–40, здоровенный, коренастый и бородатый, недавний вдовец, но бездетный, «деток господь прибрал». Мне он напоминал тургеневского Герасима, то есть немым он, конечно, не был, но за день я слышал от него не более пяти слов. Серафим как-то сразу прижился, Малаша его жалела, всегда кормила с добавкой, да и Серафим был справным работником — с лошадьми обращался хорошо и они были всегда ухожены, сыты и напоены, колол дрова и топил печи, а выпадет снег — будет и дворником работать. Раньше он подряжался на извоз в Петербург, поэтому город более-менее знал и уличного движения не боялся, разве что автомобили его попугивали поначалу.