Анатолий Подшивалов – Наблюдатель, часть II (страница 15)

— Простите, месье… — я обратился к художнику.

— Зовите меня Папаша Мак, или просто Мак — меня все здесь так зовут, — ответил пуантилист.

— Папаша Мак, эта картина, над который вы работаете, кем-то заказана или вы будете ее продавать?

— Нет, она свободна, и я мог бы ее продать, мне нужно пять-шесть дней до ее завершения.

Я выразил интерес его работам и похвалил технику письма, на что папаша Мак показал нам еще две работы в этой технике — там была река Сена где-то за городом и вид с Холма на сельские окрестности, художник просил за каждую по 200 франков. Мне и Маше они понравились и я купил их, а также внес предоплату за картину в работе — вид с набережной на Нотр Дам, Мак обещал отдать ее за 300 франков и я вручил ему сто, остальное при окончании работы. Я успел «залезть» в свой исторический банк данных и установил, что имею дело с Максимильеном Люсом, художником-неоимпрессионистом, графиком, иллюстратором и к тому же сторонником анархизма. Кстати, в конце ХХ века его «Нотр Дам» был продан за четыре с лишним миллионов долларов, а в музее Орсэ он в мое время будет считаться одним из наиболее интересных художников эпохи неоимпрессионизма. Надо продолжить полезное знакомство и я предложил Папаше Маку отметить продажу картин и выпить рюмочку, а заодно и пообедать в приличном здешнем кафе с хорошей кухней.

Мак согласился, попросил соседей присмотреть за его вещами и отправился с нами. Я представился как Александр, сказав, что я русский, а Мария, моя жена — испанка.

— Александэр, очень рад, русских у нас на Холме бывает мало, можно сказать, что не бывает (я подумал, что через пару-тройку лет появятся Морозов со Щукиным и начнут скупать все, отчего у нас в ведущих музеях приличная коллекция работ импрессионистов и неоимпрессионистов). На Холме много туристов, сейчас, в основном, американцы, но им интересны эпатажные работы кубистов и фовистов, вот они их и «метут». Сейчас вообще мало прежних художников осталось — состарились, а на Холме только старик Ренуар живет — нравится ему здешнее пейзанство, зато появились пришлые — англичане, а сейчас — целая толпа испанцев.

Мы прошли мимо ближайшего кафе, откуда как раз выходили трое смуглых брюнетов в странных костюмах черного цвета — короткая курточка с серебряными пуговицами, панталоны до колен, чулки и грубые башмаки, на голове у двоих были черные береты, у третьего — то, что называется в наше время «бандана», красного цвета. Вообще, в их костюмах у каждого присутствовало яркое цветовое пятно — шейный платок, пояс — красные или желтые. В целом, вид был похож на каких-то тореадоров, только без золотого шитья и прочей мишуры. Самый молодой из них, поравнявшись с нами, внимательно глянул и я встретился взглядом с его голубыми холодными глазами. Миг — и они прошли мимо, только мелькнула косичка с вплетенной черной лентой, выбивающаяся из-под берета молодого парня.

— Баски, — сказал Мак, — вроде художники, тоже что-то малюют, вот тот, молодой, рисует интересные шаржи, туристы так и толпятся, глядя как он работает. Но шаржи могут быть злые, сразу предупреждает об этом заказчиков, он один из всей троицы говорит по-французски и те двое, постарше, без него, как переводчика, вроде малых детей — их диалект не понимают даже испанцы.

Наконец, пришли. Мы спустились вниз и остановились примерно на полдороге между вершиной Холма и стоянкой фиакров. Здесь было несколько лавок — зеленщика, булочника и мясника, а также два кафе, над одним из которых висела вывеска «Золотой фазан», папаша Мак объяснил, что его друг Анри жарит прекрасных фазанов, что приносят местные, но дичь бывает только вечером, а сейчас можно отведать каплунов, жареных на вертеле и суп буйабес, Анри его отлично готовит, так как он родом из Марселя. Это мы и заказали, последовав совету папаши Мака. А вообще, цены в меню были очень даже умеренные: порция рыбы с картофелем — 80 су, баранье рагу с фасолью — один франк, кофе — 10 су. Так что пиршество получилось на славу, принимая во внимание бутылку местного вина, которую папаша Мак одолел практически в одиночку. Придя в благодушное настроение, он спросил, что бы я хотел приобрести. Я ответил, что меня интересуют работы импрессионистов, сюжеты — преимущественно, пейзажи, включая городские. Поэтому мне интересны были бы работы Сезанна и Писсарро.

— Камиль — мой учитель, друг и соратник по партии анархистов, — ответил Мак, имея в виду Писсарро, — он — единственный участник всех выставок импрессионистов и пользуется у нас большим авторитетом, но сейчас ничего из-за травмы практически ничего не пишет, да и возраст под шестьдесят дает себя знать. Я могу поговорить с ним и он покажет, что у него лежит в чулане, дорого он брать не будет. Из местных галерейщиков можно прямо сейчас посетить мадам Берту Вейл, ее антикварный магазинчик в двух шагах отсюда.

Берта оказалась бледной невзрачной женщиной неопределенного возраста от 40 до 55 лет в сильных выпуклых очках с неприятным скрипучим голосом. Мак сказал, что она никогда не торгуется, если с ней торговаться, то она повысит цену, а не понизит. В общем-то, ничего приметного в лавочке я не увидел, до тех пор, пока Берта не вынесла из подсобки картину, изображающую красные виноградники и работающих там людей (кто ее не видел в Музее Изобразительных Искусств, она была куплена Иваном Морозовым у бельгийской художницы, которая в свою очередь приобрела ее на выставке за 400 франков). Одна из известнейших картин Ван Гога и Берта попросила за нее 600 франков! Купил этот шедевр, опередив Морозова на два года. Маше Ван Гог не понравился, но делать нечего, я уже расплатился.

Выйдя от Берты, спросил Мака, любит ли Берта пирожные. Оказалось, что, да — марципановые. Зашел в лавку булочника и попросил отнести коробочку с марципановыми пирожными в лавку Берты Вейл. Дал Маку свой адрес и телефон, он сказал, что привезет «Нотр-Дам» дней через пять.

После этого мы вернулись домой, Маша стала прикидывать, куда повесить картины, но Жаннетт предупредила, что в таком случае придется оплатить хозяину ремонт и переклейку обоев, поэтому мы решили повременить. А у меня все не шел из головы молодой баск со странными голубыми глазами — они с Машей были как брат с сестрой, и тут я понял, что баск — это та самая гризетка-убийца, а, значит, слежка за нами могла быть связана с баскскими террористами-анархистами и нам угрожает опасность. Условным нажатием в точку на предплечье вызвал Чжао, по нашему условному коду это была просьба о встрече, а не сигнал о непосредственной угрозе жизни.

Предупредил Аннетт, что к ужину будет гость и стал просматривать газеты. В Гаагу стали прибывать иностранные делегации, со дня на день ждали императора Николая II, инициатора Конференции, до начала которой оставалось еще десять дней… В биржевых новостях отметил замедление роста русских акций, как, впрочем и европейских, продолжали расти только американские компании. Европейские биржи как будто замерли в ожидании чего-то, ага, дождетесь — сентябрь не за горами.

Вечером появился Чжао, поужинали с вином, отпустив прислугу — близняшки сняли себе комнатку в мансарде соседнего дома — я им это спонсировал, так как наши с Машей утехи сопровождались громкими возгласами и потом, не люблю я в неглиже расхаживать ночью по квартире в присутствии посторонних, хоть и прислуги. После ужина и чая с Машиным клубничным вареньем, когда мы остались вдвоем с инспектором, а Маша ушла спать, рассказал о том, как заметил слежку и то, что кто-то открывал сейф. Потом показал газету с описанием неудачной операции Второго Бюро и изображениемм преступницы, а также ее словесным портретом, где особо были отмечены черные волосы и синие глаза. Рассказал про молодого художника-баска, которого встретили сегодня на Монмартре. Потом Чжао позвонил в «Риц», чтобы заказать номер, но оказалось, что свободных номеров нет — все занято итальянской и греческой делегациями, едущими на Конференцию. Предложил постелить ему на диване в кабинете, на что Чжао от нечего делать согласился.

С утра пораньше пришли служанки и приготовили завтрак. А после завтрака Аннетт начала собираться на рынок за продуктами. Пока ее не было, Чжао переговорил с Жаннетт, собственно, разговора не было, горничная отвечала на вопросы. Чжао для начала открыл свой брегет — яркий, так чтобы зайчик света попал в глаза девушки, а потом монотонным голосом начал допрос. Она отвечала, как под гипнозом, собственно, это и был мгновенный гипноз с отвлечением внимания гипнотизируемого на яркий предмет, иногда его называют «цыганским» или «уличным» гипнозом.

Жаннетт рассказала, что они с сестрой давно состоят на службе в Бюро, еще с тех времен, когда здесь жил немецкий военный атташе. Их куратор — капитан Жильбер Колле, потребовал сообщать о всех новостях и визитах новых постояльцев, особенно где-то полмесяца назад, когда капитан стал проверять содержимое сейфа. Чжао сказал, что сейчас мы все уйдем гулять до обеда, а Жаннетт должна дождаться сестру и телефонировать Колле о том, что у хозяина был гость и он привез какие-то бумаги, которые хозяин запер в сейф. После этого Чжао дал ей установку забыть о разговоре, кроме поручения вызвать капитана и вывел из гипноза. Когда Жаннетт собрала посуду и унеся ее на кухню, принялась мыть, Чжао закрыл кабинет изнутри и прикрепил, несколько, как мне показалось, блесток к стенам и одну внутрь сейфа, прямо напротив дверцы, объяснив, что это видеокамеры.