Анатолий Подшивалов – Наблюдатель, часть II (страница 14)

Затем приехали сыскари из Сюрте, а потом и журналисты (они платят полицейским, чтобы те сообщали им о громких убийствах). Так история с проваленной секретной операцией попала в газеты. Впрочем, здесь нет ничего удивительного, начиная с этого года, контрразведка Второго Бюро в части гражданских дел подчинена МВД, так что вмешательство Сюрте абсолютно оправданно. Передача контрразведки в Сюрте произошла после скандала с делом Дрейфуса, когда выяснилось, что обвиненный в шпионаже в пользу Австро-Венгрии капитан Генштаба Дрейфус, еврей по национальности, невиновен, а все улики против него сфабрикованы австрийской разведкой[4], чтобы отвести глаза от истинного агента. Следствие по делу Дрейфуса вело Второе Бюро, что и привело к его дискредитации.

Осмотр агентами Сюрте места происшествия ничего особенного не дал. В шкафу, кроме предметов женской одежды были обнаружены и мужские вещи, консьерж сказал, что у девушки был постоянный любовник, художник-испанец с Монмартра, но толком описать его он не мог, а на Монмартре сейчас полно испанцев. Вот внешность самой гризетки-убийцы консьерж описал: по его словам она была красива, с правильными чертами лица, стройна и имела редкое сочетание черных волос с синими глазами и несколько смуглой кожей, что бывает у жителей Средиземноморского побережья Европы. На основании его слов и был нарисован тот портрет, что приведен в газете.

Сотрудник Второго Бюро, оставшийся с закрытой каретой, на которой приехали контрразведчики, никого не видел выходящим из подъезда, пока оттуда с дикими глазами не выскочил консьерж. Впрочем, убийца могла покинуть здание через второй выход во двор, который был проходным и выйти вообще на другой улице. Конечно, консьерж сидел так, что должен видеть оба выхода (лестница одна, а выхода — два), но он сказал, что ничего и никого не видел. Хотя, корреспондент заметил, что консьерж был пьян и вполне мог задремать, прежде чем подняться по лестнице и увидеть разгром в квартирке, а убийца-гризетка к тому времени уже покинула дом. Дворник, который поливал двор, видел выходящего во двор со складным мольбертом и зонтом художника-испанца, которого он нечаянно задел струей воды. Испанец обругал его и вышел на противоположную улицу.

Тут пришел Гурфинкель, рассказал, что падают акции Рено (собственно из-за этого он мне и телефонировал, так как компания Рено числилась в списке моих интересов), недавно выставленные на бирже — на братьев Рено подали патентные иски германские автостроители Даймлер и Бенц у которых они якобы украли патентные идеи самодвижущегося экипажа. Кампанию против Рено поддержала другая автомобильная французская компания — Пежо, надеясь убрать с рынка конкурента силами немцев. Сама Пежо недавно объединилась с компанией Панар-Левассор и даже выиграла гонку на автомобиле с паровым двигателем Панар-Левассор (первый и последний раз в истории, после этого бензиновые двигатели перекроют кислород автомобильным паровикам). Но сейчас Пежо на вершине славы и вполне может сломать конкурента. По слухам, они предложили братьям Рено продать им свой бизнес, но те гордо отказались и теперь акции Рено рухнули ниже номинала. Дав Гурфинкелю указание скупать акции Рено (я-то знал, что Рено выкрутится, доказав, что у них иная конструкция свечи зажигания, чем у немцев, кстати, такой конструкцией свечи пользуются и в XXI веке, да и сама электросхема как и коробка передач у Рено сделаны иначе, более прогрессивно, чем у немцев) и забрав газетку, мол, интересная статья попалось, надо дочитать, отправился домой.

По дороге размышлял, связан ли интерес к нам, прежде всего, к Маше, с убийством агентов и пришел к выводу, что, да, связан. А все началось с визита на Монмартр. Гуляя в Тюильри, мы зашли в павильон, где выставлялись работы художников-импрессионистов. Маше они очень понравились, особенно манера письма красками, отличная от классической живописи, которая всегда казалась ей скучной и надуманной.

— Посмотри, Сашенька, как переливаются краски на этих картинах, они как живые, — восторженно восклицала Маша, глядя на работы художников. — Давай, купим что-нибудь из таких картин!

Тут же, подскочил галерейщик, услышав слово «купим» и стал «впаривать» работы за несусветные тысячи, распознав в нас богатых иностранцев. Когда я попенял ему на завышенные цены, он вскричал:

— Мсье, такого Ренуара и Моне вы не купите дешевле, в галерее Дюран-Рюэля[5] цены еще выше…

— Да, господин Дюран-Рюэль фактически монополизировал рынок произведений импрессионистов, тогда вопрос — откуда у вас вот этот «Руанский собор вечером» как вы утверждаете, кисти Моне, — оборвал я причитания галерейщика.

Как всегда, последовал рассказ-легенда о знакомых художника, решивших продать работу и прочая лабуда, рассчитанная на невежд. Мне же этот Моне показался не слишком удачной копией, если бы это был оригинал, то он давно уже был бы куплен Дюран-Рюэлем. Надо будет непосредственно пообщаться с художниками на Монмартре, там сейчас в моде неоимпрессионизм, который мне лично тоже нравится. Об этом я сообщил Маше и мы договорились на следующий день пойти на Монмартр, познакомиться с художниками, так сказать, в месте их обитания.

Сказано — сделано, на следующий день с утра мы наняли фиакр и поехали на Монмартр, или на Холм, как здесь говорят местные. Сначала ехали по бульвару Монмартр, это улица, сравнимая с Невским проспектом, с 6–7 этажными доходными домами, множеством магазинов и кафе в первых этажах с широкими тротуарами, на которые владельцы кафе выставляют столики и любители выпить в городской суете кофе и почитать свежие газетные новости могут без труда это сделать прямо на улице. Перед проезжей частью растут большие деревья, с кронами выше третьих этажей домов. Фиакры едут по бульвару в три-четыре ряда в каждом направлении.

Доехав до подножия возвышенности, откуда вверх шли улочки с домами постепенно снижающейся этажности и престижности, возница провез нас чуть вверх и остановился на площадке, где, уже стояли два фиакра (ну прямо стоянка такси), и сказал, что дальше вверх он не поедет — дорога крутая и дальше идет не брусчатка, а булыжник, лошадь может поскользнуться и сломать ногу.

— Это сейчас лето, а что тут зимой творится, когда все обледеневает, — объяснил «водитель кобылы», — видите бистро «Веселый калека»? Вот там покалечившиеся и ждут, пока за ними муниципальная госпитальная карета приедет. Бывает, что три-четыре человека собираются, выпивают и сидят в тепле, а когда карета приезжает, их туда чуть не силком затаскивают.

Преодолев подъем по аллее Бруйяр, мы оказались в самой натуральной деревне: одно- и двухэтажные сельские домики за заборчиками из штакетника, лужайки, садики и огородики. Идиллия, а ведь до центра Парижа отсюда недалеко, а вот уже и окраина. Просто город не лезет приступом на Холм, а обходит его слева и справа, как армия, осаждающая крепость. Но,, до полной блокады еще далеко: по склонам холма виднеются виноградники (в сторону, противоположную городу) и чуть дальше — поля каких-то злаковых культур и домики фермеров, с торчащими кое-где ветряными мельницами. Наконец, мы добрались до вершины холма, где стоял большой деревянный крест на месте казни святого Дени со сподвижниками. У подножия сейчас строился большой храм в честь святого, а на Холме была часовня, где могли помолиться те из монмартрской богемы, кто сохранил связь с церковью.

Чуть дальше от святого места, где опять начинались домики, и виднелись столики кафе, вдоль улицы располагались художники со своими мольбертами, ящиками с красками и большими зонтами от солнца. Вид у них был весьма пестрый и экстравагантный — преобладали блузы ярких цветов, на головах шляпы и береты самых разнообразных тонов, но, подойдя поближе, мы увидели, что у многих их местных аборигенов одежда перепачкана красками и сама по себе представляет своего рода картину.Живопись, которую они выставляли, как-то не трогала. Судя по всему, прошли времена импрессионистов первой волны, сейчас модным был кубизм, фовизм[6] и прочее, из чего вырос авангардизм с его черными квадратами, летающими людьми с перекошенными лицами и тому подобным. На Машу эта живопись как-то тоже впечатления не произвела.

Потолкавшись туда-сюда, мы обратили внимание на мужчину лет сорока с небольшой черной бородкой, в круглых очках и шляпе с короткими полями. Вместо яркой блузы на нем был темно-серый сюртук с белым воротничком. По виду он скорее напоминал пастора, а не художника. Отрешившись от суеты вокруг, маэстро быстрыми движениями кисти ставил различными красками точечные мазки на холсте. Зайдя за спину художника, мы увидели, что он работает над картиной, изображающей Нотр-Дам. Я понял, что мы видим перед собой одного из неоимпрессионистов, работающих в техники пуантилизма, то есть точечного мазка. Точки сливались, давая настоящие переливы цвета и эта картина была завораживающей. Мне так очень понравилось…

Дело в том, что Андрей Андреевич любил живопись маслом и сам писал картины, выйдя на пенсию. Сначала он рисовал самолеты и броненосцы, потом, решив немного заработать, он понял, что лучше всего продаются натюрморты и картины с цветами и стал работать в технике голландских живописцев — послойной прозрачной живописи. Такое подражание имело спрос и ему удавалось слегка улучшить бюджет пенсионера, кроме того, и это самое главное, они отвлекали от головных болей, связанных с внутричерепной опухолью как бы не лучше лекарств. А самолеты и корабли, в конце концов, он раздарил своим друзьям, таким же отставным военным. Так что у меня был свой внутренний консультант, который заявил, что это — работа настоящего мастера.