Анатолий Подшивалов – Господин Изобретатель. Книги 1-7 (страница 300)
Отправил письмо Витте, где написал, что я уже полтора месяца в столице и много где уже "засветился", но никаких известий от вашего превосходительства не имею. Оказавшись в затруднительном положении и потеряв все свои средства и недвижимость, напоминаю о долге в полмиллиона рублей, который числится за вашим превосходительством.
Наконец, наступил день визита в МИД. Мы с Христо решили сфотографироваться в мундирах (похоже, что я надеваю парадный мундир в последний раз) и со всеми орденами, и Ванька с нами увязался. Христо надел все свои награды на черкеску (Маша пришила туда же погоны есаулы с басоном отставника), сверху черкески — бурку, а на голову — папаху (день был ветреный, с залива дул пронзительный холодный ветер, пробиравший меня в генеральской шинели до костей). Он решил меня подождать, а у МИДа всегда было полно колясок и городовой гонял те, что попроще, а также не давал стоять извозчикам. Доехали быстро и граф Муравьев долго меня "в предбаннике" не мурыжил, поскольку я прибыл вовремя, а секретарь соблюдал очередь по записи. Министр пожал мне руку и сказал, что рад познакомиться с таким интересным и разносторонним человеком.
— Князь, поскольку я вас лично не знал, то я, прежде чем идти к государю, запасся мнением других людей, знавших вас лично. Вот аттестация Военного министра: способный государственный служащий, сделал много для становления разведочного дела, изобрел много образцов вооружения, из которых заслуживает наивысшей оценки взрывчатка — тринитротолуол и снаряженные ей ручные бомбы и снаряды. Разработанные имярек[511] ручные бомбы являются лучшими в мире. Проявил себя незаурядным военачальником в Эфиопии. К сожалению, в мирное время таланты князя…. не могут быть востребованы вследствие ухудшения состояния здоровья. Подписал — Военный министр генерал от инфантерии Куропаткин.
— Позвольте, граф, почему Куропаткин, это Ванновский меня хорошо знает! — не сдержал я удивленного возгласа.
— Князь, Указом его императорского величества генерал Ванновский уволен со службы по состоянию здоровья. Военным министром назначен генерал Куропаткин.
Дальше мне зачитали мою характеристику как дипломата — мол, возглавил сложнейшую миссию для установления дипломатических отношений с Абиссинией, с чем блестяще справился, на мирных переговорах в Александрии добился максимально возможных для Эфиопии преимуществ и выгод, внес свой вклад в борьбу эллинов против турок о чем есть благодарственное письмо Королевы Эллинов. Выполнял особые и важные поручения покойного государя и пользовался его уважением и доверием. Ну и опять: в связи с пошатнувшимся здоровьем….в отставку.
Вот прямо как, из двух характеристик вполне достойная эпитафия получается.
Ну, наконец, Указ ЕИВ: "Нам (далее опустим полный титул государя императора) сим указом нашего действительного тайного советника… благоугодно отправить в отставку по слабому состоянию здоровья с назначением пенсиона в 1200 рублей в год и правом ношения мундира".
Всего мне причитается из кассы за четыре с половиной года с учетом недополученного жалования тайного советника 5135 рублей, которые я могу получить в кассе Министерства. С этими словами мне вручили папочку с указом, характеристиками, пожелали всех благ и проводили до двери.
Получил деньги (касса МИДа, в отличие от Военного Министерства, располагалась прямо у входа) и вышел к Христо, который, скинув бурку, отчитывал городового. Увидев меня в шинели нараспашку, в золоте мундира и блеске орденов, городовой совсем растерялся, стал извиняться, мол, не признал, прощения просим-с.
— Глупый полицейский, думал меня испугать и прогнать. Так я его заставил заниматься строевой подготовкой, печатать шаг и правильно представляться его высокоблагородию[512]. Кучера сбежались посмотреть на этот цирк, жаль вы рано появились, он еще правильно рапортовать офицеру не научился.
Потом нашли приличную фотографию и Христо, скинув бурку, попросил городового присмотреть за лошадками. Фотограф принял меня за Ваниного дедушку и предложил сесть на стул, а они с Христо встанут по бокам "почтенного старца". Пришлось объяснить, кто есть кто и Ваня сам решил проблему расстановки — он встанет в центре, а мы — по бокам. Оставил задаток и мы вернулись к коляске. Гулять так гулять — мы поехали обедать в "ПалкинЪ". Заказали всего понемножку, а вот мороженого всякого — на Ванькин вкус, я обеспокоился, как бы он не застудил горло, поэтому заказали горячего чая с вареньем. Расплатились, вышли на улицу, опять городовой: "Чья коляска, почему лошади брошены на улице?". И опять Христо поставил городового по стойке смирно:
— А тебя где носит, городовой бляха номер 720? Его светлости коляску на присмотр швейцара оставлять приходится, а у швейцара работы много: дверь открывать и чаевые собирать, чуть отвлекся — и увели лошадок! Все доложу градоначальнику!
— Ваша светлость, не извольте гневаться, — залебезил городовой, вот на секунд отлучился, а так я здесь, никуда не отлучался. Смотрю — лошади без присмотра, вот и присмотрел за ними.
Пришлось дать ему полтинник за присмотр, столько же, сколько до этого швейцару. А вообще не дело это есаулу на козлах сидеть, наверно, у государя и то кучер чином поменьше.
— Христо, а не нанять ли нам мужика-кучера, чтобы ухаживал за лошадьми и дворничал, печи зимой топил. Думаю рублей за 10–15 можно найти с хозяйскими-то харчами. Я плачу за полгода, потом ты.
— Хорошо, хозяин, я подумаю.
Вернулись домой, а там меня ждет приглашение от Великого князя Михаила посетить летное поле в Пулково послезавтра, если не будет дождя, а если будет дождь, то в первый же сухой день. Коляску за мной пришлют к десяти утра.
Глава 10. "Мы рождены, чтоб сказку сделать былью…"
С утра день начался как обычно, поскольку встаем мы, когда достаточно рассветет, чтобы во дворе сделать зарядку, поэтому, на улицу вылезли довольно поздно — день значительно убавился и солнце не спешило вставать. А день сегодня выдался солнечный, что редко бывает по осени в Петербурге, так что надо обязательно пойти погулять. А пока рукомашествовали и дрыгоножествовали. Христо, как обычно, в углу тренировался с шашками описывая ими в воздухе круги и восьмерки. Улучив момент, когда он перестал фехтовать, к нему подошел Ванька.
— Дядя Христо, научи меня так сабли вертеть!
— Ваня, для этого сильная рука нужна, особенно здесь, — Христо показал на запястьте.
— У меня сильные руки, проверь.
Христо подсадил Ваньку на турник и он подтянулся десять раз, а в конце выполнил подъем силой.
— Ну что с тобой делать, Иван! Хотя рано тебе шашкой махать, но я тебе сделаю по руке, пока деревянную, а сейчас я тебе покажу упражнения для разработки кисти и предплечья, окрепнут связки — тогда и начнем.
Потом они еще бегали, отталкиваясь от стены и прыгали, а мы с Авраамом уже потихоньку слиняли с физкультуры. После всего раздался Ванькин визг, но я-то знал, что визжит он невзаправду, а для форса, так как уже привык к обливанию холодной водой в конце тренировки. Вылив на него полведра воды комнатной температуры, Христо растер его жестким полотенцем докрасна и отпустил в дом, а сам еще позанимался минут двадцать, вылив на себя в конце два ведра ледяной воды, которая оставалась всю ночь на дворе. В это время я уже приготовил теплую воду, вымыл Ваньке голову, причесал его и отправил завтракать, а сам подождал, пока нагреются еще три ведра теплой воды, чтобы помыться и не пахнуть старым козлом. Пока топил колонку, думал о том, что Христо готовит из Ваньки воина, и тому нравятся всякие воинские забавы — вон Аврааму они безразличны, а Ванька решил стать классным рубакой. Христо мне как-то признался, что хотел бы такого сына, как Ванька, чтобы передать ему свою воинскую науку.
— Да какие ваши с Малашей годы — пусть родит тебе двух пацанов и спарринги будешь проводить.
Христо не понял, что такое спарринг, да и у меня это вырвалось произвольно, но он мне ответил, что, к несчастью, у них с Малашей больше не будет детей. Когда она рожала Машу в Военно-медицинской академии, тоже что-то не так пошло в родах и ей сделали операцию, нет, живот не резали, но доктор потом сказал, что детей у них больше не будет.
— Я надеялся, что Ибрагим станет мне настоящим сыном, но он безразличен к воинскому искусству, да, боюсь, что и ко мне тоже. Видишь сам — синагога теперь у него дом родной. Я ведь ходил туда, в синагогу эту, когда там собирались добровольцы в экспедицию. Половина из них — гимназисты, начитавшиеся Буссенара, Жаколио и прочих приключенческих писателей. Я им рассказал, что такое пустыня, в которой нет воды и жара как в духовке, ползают змеи и скорпионы, а вокруг — враждебные племена. Спросил, кто умеет ездить на верблюде — никто, а на лошади верхом — дай бог, половина, и то, наверно, на смирном пони. А кто умеет стрелять — половина, почти все проделывали это из детского ружья Монте-Кристо.
— Мне это знакомо, Христо, по отбору в мой добровольческий отряд. Надо еще раз попытаться отговорить Авраама от этой авантюры.
— Ты не поверишь, хозяин (периодически Христо стал переходить на "ты", особенно когда волновался, но мне это дружеское обращение нравилось больше), Авраам пришел домой и закатил истерику — мол, после моей "лекции" половина добровольцев больше не пришла и выписалась из списков. Тогда я пошел еще раз к Гинцбургу и сказал, что, если погибнут дети — это будет на его совести. Такую, с позволения сказать, "экспедицию", я никуда не поведу, кроме как на детский пикник в окрестностях города.