Анатолий Петухов – Люди суземья (страница 16)

Еще перед войной собирались мужики сделать объездную дорогу, да не успели...

Справа, под горой, лежало озеро. Расплавленной лазурью разливалось оно — привольное, широкое, вековечное. И эта лазурь под легким ветром струилась и бесконечно текла, сверкая под солнцем, превращаясь в густую прозрачную синь. И казалось, что эта синь столь же глубока, как и небо, и в ней есть все на свете: и водяные, и кикиморы, и золотые рыбки, и тайные клады древних разбойников.

Зато с наветренной стороны озеро изумрудно сияло отражением высоких берегов. Там воздушно колыхались в мареве сизые увалы с темными деревеньками.

И всюду — тишина. Тишина такая, будто этот дивный простор — озеро, леса, увалы, все, что доступно глазу, — накрыт стеклянным колпаком, и потому не достигают сюда гудки пароходов с Ладоги, лязг трамваев из Ленинграда, грохот железных самосвалов с Чудринской дороги.

Мир красок, покоя и безлюдья представлялся настолько нетронуто первобытным, что Михаил не удивился бы, если б в эту минуту на озере вдруг появились долбленные челны с людьми, одетыми в звериные шкуры, с копьями и луками.

Он бы не испугался их — зачем пугаться предков? Он радостно приветствовал бы древних жителей на их родном языке, он попросился бы к ним в челн, сам набросил на плечи звериную полость, взял в руки копье и лук и был бы счастлив разделить участь первых поселенцев этого края...

Озеро манило, звало чистотой и прохладой вод, и Михаил не устоял перед соблазном. Как в детстве, на ходу содрал прилипшую к потному телу одежду, швырнул ее на песок и, дробя расплавленную лазурь, побежал по мелководью. Брызги, поднятые выше головы, радугой вспыхпули вокруг него.

Бежал, а потом брел до тех пор, пока вода не обняла тело. Тогда он раскинул руки, упал на спину и закрыл от наслаждения глаза.

Он лежал, подставив лицо солнцу, и волны нежно расчесывали его волосы, смывали с висков соленую слезу.

Ким-ярь узнало его. О, если б еще понять, что нашептывают у самого уха эти мягкие волны!.. Наверно, они рассказывают, как бережно носили на себе верткие и неустойчивые долбленки рыбаков, как убаюкивали на просторе влюбленных, как замирали вечерней порой под звуки гармошек, как поили и ублажали усталый деревенский люд в страдную пору и как осиротели, когда народ покинул здешние берега...

Тихо-тихо, чуть шевеля руками, Михаил плыл на спине и смотрел в небо. Он отдыхал. Ему казалось, что он мог бы покоиться на волнах бесконечно долго: день, неделю, месяц, а может, целую вечность...

Над головой проскользила ослепительно белая чайка. Были хорошо видны ее черные глаза.

— Здравствуй, чайка, вольная птица! — крикнул Михаил. — Люблю тебя и завидую тебе!..

— Кай-я!.. — отозвалась чайка и, сложив крылья, упала в воду. А когда взлетела, в ее клюве сверкнула пойманная рыбешка.

— Это что? Ты вот так попробуй! — и Михаил, перевернувшись через голову, нырнул в глубину.

Нижний слой обдал леденящим холодом. И сразу вспомнилось, что в этой воде два года назад утонул брат... Михаил тотчас всплыл и саженками устремился к берету. Прелесть и очарование озера мгновенно исчезли, оно вдруг представилось равнодушным и даже враждебным, захотелось скорей вырваться из его обманчиво нежных объятий и ощутить под ногами землю, которая лишена коварства и никогда не предаст. И еще подумалось, что у родного дома одиноко тоскует на цепи Туйко, который ждет не дождется своего хозяина...

Михаил вылез из воды, торопливо оделся и быстро зашагал в гору.

...Туйко лежал на завалинке возле своей конуры и в полудреме смотрел, как шустрые воробьи шныряют вокруг пустой миски. И напрасно старый воробей то и дело тревожно привставал на тонюсеньких ножках, чтобы поглядеть на пса: Туйко и не собирался разгонять воробьиное семейство. Он будто понимал, что подросшим воробьятам очень нужен хлебный корм, которым здесь, в Лахте, не так-то просто разжиться. Но когда молодой воробьишка прыгнул на край корыта с водой, намереваясь устроить купанье, пес приподнял голову и зарычал: купаться можно в любой луже или на озере, возле бережка, нечего поганить питье.

Воробьи мигом взлетели и с недовольным чириканьем расселись по краю крыши. Туйко посмотрел на них, зевнул, широко раскрыв пасть, потом перевел взгляд на корыто с водой. Захотелось пить. Но вставать было лень, и он снова уронил голову.

Туйко шел восьмой год, но ему казалось, что он живет вечно и вся жизнь его — нескончаемое ожидание хозяина.

Его никто не обижал, и был он всегда сыт. Людей, живущих в этом большом доме, он глубоко уважал, издали различал по голосам, по походке, по запахам и каждого из них всегда приветствовал радостным повизгиванием и неустанным помахиванием завитого в кольцо хвоста. Он лег бы костьми, если б кто-нибудь посягнул на любого из этих людей, на любую вещь во дворе. И за каждым он с радостью пошел бы хоть на край света. Но по-настоящему, безраздельно он любил лишь одного, преданность которому была не просто долгом, а чем-то неизмеримо большим — эта преданность была для Туйко вершиной собачьего счастья.

Запах того человека — запах истинного и единственного хозяина — он впитал в себя еще в тот день, когда месячным щенком отнятый от матери, оказался за пазухой — в темном зыбком тепле. С этим запахом было связано не только начало новой жизни, но и все повороты судьбы, все самые острые ощущения и переживания: первое знакомство с тайгой и первый выстрел, первая облаянная в жизни белка и первая ночевка у костра в сузёме[10], первая встреча с крупным зверем и первая разлука. И еще море вольной жизни, которой Туйко не помнил, но она часто снилась ему, и он как бы повторял ее в своих снах.

За три года жизни на цепи Туйко, наверное, забыл бы этот разжигающий кровь запах хозяина и отдал бы всю полноту любви и привязанности людям, которые были рядом не в снах, а в реальной жизни. Но время от времени хозяин возвращался, и сны становились явью: опять была воля, тайга, азарт преследования, выстрелы, теплая звериная кровь, ночные костры... А потом снова цепь и — ожидание...

Зимой и летом, днем и ночью, даже во сне ни на мгновение не отключался слух Туйко, раз и навсегда настроившись на улавливание шагов хозяина и его голоса. И в любой миг он безошибочно выделил бы их из всех окружающих звуков.

Еще тараторили на крыше неугомонные воробьи, но уже привиделось Туйко в чутком собачьем сне что-то тревожно-радостное... И вдруг... Мелкая дрожь прошла по телу собаки. Туйко поднял голову, навострил уши, затаил дыхание. Нет, это не сон! Он вскочил, громыхнув цепью, и, не дыша, замер. Вот еще один шаг, еще... Кровь ударила в голову, радостный вопль застрял в горле, и Туйко со сдавленным стоном рванулся навстречу шагам.

Натянувшаяся цепь с жестокой силой осадила его. Пес перевернулся в воздухе, упал на бок, и вновь рванулся вперед. Цепь не пускала. Тогда он взвился на дыбы и, весь трепеща от восторга, завизжал, завыл, заплакал.

Нет, он еще не видел хозяина и чуткий нос еще не улавливал того единственного запаха, но слышал, слышал шаги!

Михаил одним прыжком перемахнул изгородь и по грядкам, по спутанным плетям картофеля напрямик кинулся к изнемогающему от счастья псу. Он тискал его с жаром натосковавшегося в одиночестве человека, мохнатил густую шерсть, прижимался горячей щекой к морде Туйко. А тот, дрожащий, приглушенно стонал, тыкался мокрым носом в лицо хозяина, исступленно лизал его шею, подбородок, виски — все, до чего мог и успевал дотянуться жгучим шершавым языком.

Он чувствовал, что руки хозяина нащупывают пряжку ошейника, но замереть хоть на мгновение не было сил. Когда же разомкнулся жесткий ремень, Туйко пулей обежал двор, бросился на грудь хозяина, сшиб его с ног, и оба, человек и собака, покатились по траве. А с крыши смотрели на них притихшие воробьи...

Посреди прихожей, напротив входной двери, лежал старый кот Рыжко. Он выпялил на Михаила круглые зеленые глаза, вскочил и шмыгнул за печь. И пока Михаил оглядывал избу, вешал на стену ружье, а потом, задумавшись, сидел на диване и курил сигарету, два немигающих глаза призрачно светились в темном углу.

Волнение, вызванное бурной встречей Туйко, схлынуло, и теперь Михаил наслаждался тихой радостью, что снова видит родную избу, что впереди встреча с отцом, матерью, дедом, братьями и сестрами, что опять есть возможность бродить по заветным тропам суземья, с замиранием сердца спешить на призывный лай Туйко и отдыхать под звездным небом у ночного костра.

Но вместе с тем на душе было тревожно и грустно. Все-таки в жизни сделан слишком крутой поворот. Чем он обернется, что принесет?

— Поживем — увидим, — вслух сказал Михаил и поднялся.

С запоздалым сожалением он подумал, что не спросил у Люськи, где сенокосничает семья, и вышел в сени. На длинной полке в ряд белели стеклянные банки с молоком. Когда-то мать разливала молоко в глиняные горшочки и ставила в печь париться, и такое пареное молоко Михаил очень любил, но с тех пор, как разбился последний горшочек, он пил только свежее. Отыскав по тонким сливкам утреннее молоко, Михаил опорожнил литровую банку и вышел на крыльцо. Туйко опять начал восторженно прыгать ему на грудь и лизаться.

— Ну хватит, хватит, уймись! — он жестко осадил пса за холку.