Анатолий Петухов – Люди суземья (страница 18)
— Ты сожалеешь, что вы остались здесь? — с сочувствием спросил Василий Кирикович.
— Не жалею, а так... Если бы мне было лет восемнадцать, когда началось переселение, я бы тоже уехал. Не обязательно в Хийм-ярь. Но уехал бы. И все получилось бы иначе. А я был мал и глуп. Мне даже интересно показалось, что из ребятишек мы остались в Ким-ярь одни. Свобода!.. Пойдешь на рыбалку, все заветные местечки — наши, ягоды и грибы в лесу — наши, ночные костры — тоже наши! Э, да что говорить!.. Мы пасли телят, ходили на сенокос, ловили рыбу, катались на Орлике... А после восьмого класса я собаку завел, охотой занялся. Три года до армии пролетели — моргнуть не успел: не жизнь — счастье!.. Только боком вышло. Теперь где ни живу, меня сюда тянет.
— Эдак, Мишенька, эдак! — подтвердила Акулина. — Родимая-то сторонка всегда любее.
Герману, который внимательно слушал весь этот разговор, тоже казалось, что он хорошо понимает Михаила, его душевное состояние. И он сказал:
— А ты оставайся здесь. Ваши-то живут...
— Живут... Только что я тут делать буду? Рассуждать просто, а на деле все сложнее и все не так, — Михаил вздохнул. — Я вот Петьке завидую. У него голова душой командует. Ему и пацаном здесь тесно было. Исходил все, посмотрел каждую озерушку, каждую деревеньку и успокоился. За книжки сел. Вольным был — вольным остался. Ему Ким-ярь каждую ночь сниться не будет.
— Видимо, твой брат сумел найти свой путь, — подытожил Василий Кирикович. — А ты его, этого пути, не нащупал. И сестра у тебя тоже не определилась?
— О ней-то что говорить!.. Катька — девка. Для нее все это, — Михаил сделал круговой жест рукой, — как молодой утке старое гнездовье. Куда замуж выйдет, там и будет вить гнездышко.
Василий Кирикович хотел было возразить, что для девушки выбор профессии еще более сложное и тонкое дело, чем для юноши, но промолчал: слишком уж примитивными и ограниченными представились ему рассуждения Михаила. Герману же такое сравнение показалось настолько грубым и обидным, что интерес к Михаилу мгновенно пропал, исчезло всякое желание продолжать разговор. Он сразу вспомнил, как дед Митрий говорил о Михаиле: «Ему дай на птичек да на зверушек глаза попялить...» — и заключил: чокнутый. А в голове застряло нелепое: Катька — утка, замуж выйдет — гнездышко совьет...
После долгого и трудного разговора с Василием Кириковичем Михаилу хотелось побыть одному, и он отправился по Сохтинской дороге в сторону кладбища. Для каждого мирянина эта дорога была первопутком жизни и последним земным путем. По этой же дороге, но уже мимо кладбища и церкви, на Сохту и еще дальше шел и ехал ким-ярский люд, покидая обжитую предками землю и надеясь на лучшую долю в новых местах.
У Михаила с проселком были связаны воспоминания о той светлой поре детства, когда появился Орлик и когда можно было галопом мчать мимо пустых домов и полей, не опасаясь, что кто-то грубо окликнет: «Чего попусту лошадь гоняешь, шельмец!..» С замиранием сердца проносился Мишка по гулкому мосту через широкий ручей Вилу-оя мимо таинственной водяной мельницы, где работал белый от мучной пыли и седины, похожий на колдуна, дед Семен, а потом шагом подъезжал к белокаменной церкви, привязывал лошадь к какой-нибудь могильной оградке и карабкался по прогнившим ступеням колокольни.
Оттуда, с высоты, открывался широкий вид на озеро, на деревни, лепившиеся по его берегам, и далеко был виден: синеющий лес, которому, казалось, нет ни конца, ни краю. И когда он смотрел на север, в сторону Сохты, думалось, что именно за тем лесом, далеко-далеко, живут сверстники. А он — здесь, и они не знают, что он смотрит сейчас в ту даль и вспоминает их. От этого становилось немножко грустно...
Мост через ручей был еще крепок: по нему два раза в год — весной и осенью — проходит откормочный гурт, и отец время от времени заменяет прогнившие бревна настила. Зато плотину вешние воды размыли начисто. Они подрыли фундамент мельницы, ставленной всем миром, и это высокое мрачное строение беспомощно накренилось, готовое вот-вот рухнуть. Михаил подумал, что, когда мельница обрушится, паводок унесет бревна в озеро, И долго они, эти кондовые смолистые бревна, будут плавать по Ким-ярь, перегоняемые волнами и ветром от берега к берегу, пока не наволгнут и не обрастут зеленым илом. Потом они затонут, их засосет в песок, а ручей опять станет таким, как лет триста назад, когда люди еще не умели ставить водяных мельниц...
На берегу мельничного пруда, возле самой плотины, белела в траве половина жернова — большущее каменное колесо, утеха былых ким-ярских силачей. Мальчишкой Михаил очень любил сидеть с удочкой на этом камне: Все мечтал выловить огромного окуня, который, по словам мельника, жил в омуте перед плотиной. Случалось, он вытаскивал с шестиметровой глубины такого горбача, что все ахали, и только мельник, поглаживая бороду, усмехался: «Не тот!.. Тот много больше!..»
Давно это было. Тайной осталось, шутил старый мельник над доверчивыми мальчишками или в самом деле в омуте жил окунь-великан, но для Михаила это место, около плотины, осталось тем заветным и памятным кусочком земли, о котором он не раз и не два вспоминал все эти годы.
Михаил постоял возле камня и пошел дальше. За мостом, на горушке, от дороги отвернула вправо, к церкви, широкая тропа.
Строгие линии храма четко пропечатывались на фоне темнохвойных кладбищенских елей. И. казалось, что древняя церковь и ее ровесники — многовековые ели взирают с высоты глазами предков. Но как взирают? Одобрительно, что он идет навестить последний их приют? Или равнодушно?
По мнению Михаила, предки никогда не были равнодушны к судьбам потомков. И, будь они живы, они недоуменно сожалели бы, что потомки не смогли устроить жизнь на уже освоенной земле...
Над ржавым куполом, как всегда, гомонили галки, а вокруг обезглавленной колокольни со свистом носились длиннокрылые верткие стрижи. Михаил полюбовался виражами стремительных птиц и тихо прошел вдоль белой стены к кладбищу.
В густой и влажной тени елей, в глухой дремотной тишине, как вехи прошлого, серели кресты: резные, тонкой работы; струганые — из прочно сбитых брусков, и тяжелые, грубые — тесанные топором. В них вся история края.
Резные кресты самые древние. Их делали искусные мастера, которыми в прошлом широко славились заозерные деревни. Насквозь просмоленные, эти кресты десятилетиями не подвергались тлену. Но и над ними властно время, многие уже покосились и пали.
Когда перевелись в Ким-ярь умельцы-резчики, на смену резным крестам пришли брусчатые; их строгали и сбивали столяры и плотники. А тесанные топором появились в годы войны. Ничто новое их не сменило: топор был в каждой семье, и каждая женщина, не говоря о стариках, худо ли, хорошо ли, умела владеть им.
А сколько могил без крестов! На одних они сгнили, на других никогда не стояли. Эти могилы давно безвестны. Впрочем, кто придет сюда искать последний приют сородичей? Забываются детьми и здравствующие, а что говорить о мертвых?.. Михаил подавил вздох и направился на восточную окраину кладбища к могиле брата.
Рябинка, посаженная в головах покойного, принялась и источала тонкий аромат; у подножия креста лежала еще не засохшая сосновая ветвь, значит, всего несколько дней назад наведывался сюда кто-то из родных. Михаил опустился на могилку.
Сашка был моложе на семь лет. В раннем детстве он рос слабым и болезненным, когда же Михаил вернулся из армии, Сашка догонял ростом и силой Петра. Но запомнился он, запал в душу именно тем бледным и большеглазым, каким приходил когда-то на пастбище. Он всегда появлялся незаметно, будто вырастал из земли. Придет, сунет тонкую руку в карман штанов, вытащит пестрого жука, цветастый камушек или замысловато извитый корень и скажет: «Миш, гли, чего я нашел!..»
Михаил постоянно удивлялся редкой остроте его зрения, умению видеть вокруг такое, чего сразу и не заметишь. Как-то лежали они в траве возле разморенного жарою стада и смотрели в небо. И вдруг Сашка сказал:
— Миш, а тучки-то, как снежок, — тают. Вон там смотри, ма-ахонькая белая тучка! Видишь? — и тянул вверх слабую руку. — Вишь, тает... Во! Уже и нету. Одно небо осталось...
С тех пор Михаил любил подолгу смотреть на облака, наблюдая, как они истаивают в небесной глуби, и в такие минуты всегда вспоминал брата.
Вовек не забыть последнюю с Сашкой рыбалку на Вой-ярь, куда они ходили всего за месяц до Сашкиной смерти.
Была белая ночь. Блеклую ширь окоема украшали редкие, лишь самые крупные звезды. Горел костер, но казалось, что неяркий трепетный свет излучало все вокруг: озеро, острова, желтые стволы сосен на берегу, дымная от росы трава, замершие в безветрии листья деревьев. Перекликались кукушки, то ли между собой, то ли с эхом, сверчком нескончаемо верещал козодой, тихо повизгивал во сне Туйко. А братья молча лежали у костра и зачарованно смотрели на озеро.
Дивный простор открывался их взору. Недвижная вода, темная у берега, чуть дальше мягко голубела, затем голубизна переходила в светящуюся розовость, а где-то от средины и до противоположного берега озеро сияло золотистым разливом. Потом спустился легкий туман, дальний берег растаял, и озеро сомкнулось с зарею, охватившей всю северную половину неба. И почудилось, что никакого озера нет, а берег — не что иное, как край земли, за которым простирается сама небесная твердь. Сашка тихо сказал: