Анатолий Петухов – Люди суземья (страница 19)

— Ты хочешь уехать... А как будешь жить без этого? Я бы не смог...

И Михаил почувствовал, что то был не минутный порыв под впечатлением белой ночи, а нечто большее, уже выстраданное братом-подростком. Он понял, что Сашку страшит будущая разлука с этой землей, как она страшила его самого, уже испытавшего на себе отрыв от родных мест... Что ж, теперь Сашка уже никогда не покинет эту землю...

Еще ни разу жизнь не ставила перед Михаилом столько сложных вопросов, как в этот приезд. До призыва в армию он вообще мало задумывался над будущим. Оно рисовалось ему просто: после демобилизации уедет в город, как уезжали все ким-ярские парни, тем же путем покинут Лахту младшие братья, разъедутся сестры; потом отец и мать выйдут на пенсию и переедут к кому-нибудь из детей — всё столь же естественно, как смена времен года.

Служба в армии, когда он впервые познал тоску по земле детства, хоть и поколебала этот взгляд, но не настолько, чтобы он изменил свое решение. Отсчитывая по календарю дни, оставшиеся до демобилизации, он мечтал о том, как приедет домой на побывку, как на утренних зорьках будет рыбачить на туманных озерах, уйдет с Туйком за глухарями на болото, а еще будет метать в стога пахучее сено и в ночную пору пасти телят. Так пройдет месяц, а потом — прощай, Ким-ярь, и здравствуй, Ленинград! Там уже начнется настоящая жизнь. И, оправдывая перед собой тот будущий отъезд, Михаил внушал себе, что постоянно жить в обезлюдевшем Ким-ярь, пусть прекрасном и дорогом сердцу, все-таки невозможно: неинтересно и перспектив никаких.

Но все оказалось сложнее. Город напоминал о Ким-ярь на каждом шагу. Слетит на тротуар воробей — и Михаилу вспоминается, что в Лахте воробьи выводили птенцов за резными наличниками окон, а на зиму обживали скворечни; увидит на берегу Невы мальчишку с удочкой — и сердце замрет от воспоминания, как ловил окуней у мельничной плотины; упавший к ногам желтый лист напоминал золотую пору, когда в Маслозерской согре поспевает брусника и из-под самых ног тяжело поднимаются на крыло взматеревшие глухари. А когда случалось видеть человека с собакой, в памяти тотчас всплывал Туйко, картины былых охот лепились друг на друга, и Михаил ходил, как сомнамбула, работа не шла на ум.

Вот тут-то и стали вкрадываться в душу первые сомнения: не ошибся ли, что устроился в городе, а может, лучше было уехать в то же Хийм-ярь, ведь чем-то увлекли, сманили земляков те места? И прежде чем приехать домой, Михаил все-таки побывал в Хийм-ярь, и та поездка свежа в памяти, будто он и сейчас еще там, а не дома.

Он видел широкие хийм-ярские поля, разметнувшиеся по сторонам великолепной шоссейки, видел дома — просторные, светлые, видел кирпичные постройки животноводческого комплекса, совхозные мастерские и гаражи и понял: здесь уже иная, современная жизнь.

Правда, ким-ярские старики скорбели о своих оставленных избенках, ударялись в сентиментальные воспоминания, тосковали по озерам. Создавалось впечатление, что до сих пор они живут прошлым, безвозвратно утраченным. Зато сверстники жили в настоящем. Они тоже помнили свои деревни и озера, помнили заветные места в том далеком лесном краю. Но все это для них не более как детство, которое ушло, как и положено ему уходить, когда наступает зрелость. Здесь у них были свои дома, работа, а у многих — семьи и дети, которые слыхом не слыхали о каком-то Ким-ярь. И Михаил впервые подумал о том, что сам он тоже не отстал бы от сверстников, если бы отец уехал из Лахты вместе со всеми...

Особенно врезался в память разговор с бывшим однодеревенцем Афанасием Прохоровым, у которого Михаил остановился на ночлег.

Усатый здоровяк, бригадир совхозной строительной бригады Афанасий держал себя с достоинством и говорил без обиняков, даже чуть грубовато.

— Вот что, Мишка, — сказал он тогда, — зачем ты сюда приехал — не знаю, но людей не баламуть. Было время, Ким-ярь нас устраивало, — так и сказал «нас», будто был уполномочен говорить от имени переселенцев, — но времена те прошли.

Михаил возразил:

— Ты считаешь, что оставаться в Ким-ярь не было никакой возможности, а старики говорят другое: если бы молодые не переселились, никто бы не тронулся с места и Ким-ярь стояло бы до сих пор.

— Старики!.. — Афанасий усмехнулся. — Чего на них кивать? Они свое отработали, и им Ким-ярь, конечно, годилось. Для спокойной старости. А нам? Нам надо было вперед глядеть, свою жизнь устраивать, о своих детишках думать.

— Но ты забываешь главное, — не сдавался Михаил. — Ким-ярь — родина, твоя родина, моя...

— А здесь что — чужбина?

Вот тут-то и сорвалось:

— Значит, ты готов жить где угодно, лишь бы полегче, посытнее, лишь бы у тебя были полированные серванты да шифоньеры?

— Патриёт!.. — засмеялся Афанасий. — Но что же сам-то после армии в Питере приткнулся? А я — на земле остался!

Из соседней комнаты вышла жена Афанасия, белокурая невысоконькая женщина, и укоризненно сказала:

— Вы бы потише... Ведь ребята спят.

Афанасий сверкнул глазами.

— А не люблю, когда тычут такими словечками — «родина», «счастье»... Теперь моя родина здесь. Здесь пацаны родились. А Ким-ярь — я его давно из сердца выкинул. Вот так!..

Даже сейчас, вспоминая тот разговор, Михаил почувствовал, как стало гореть лицо. Прав был Афанасий, тысячу раз прав! Для него, как и для всей ким-ярской молодежи, Хийм-ярь явилось воротами в большую трудовую жизнь.

Но тот разговор — еще не все. Именно от Афанасия Михаил впервые узнал, что инициатором переселения был не кто иной, а его, Михаила, отец, в ту пору депутат райсовета и бригадир в Ким-ярь.

— Тогда сам-то он почему не переехал сюда? — спросил Михаил, пораженный такой новостью.

— Это уж ты у него спроси, — ответил Афанасий. — Может, славы захотелось? Дом ему здесь от колхоза предлагали, причем хороший дом, и работа была прежняя — бригадиром. Но он отказался. Кстати, жилье для новоселов у нас всегда есть — строим много, и он, если бы пожелал, мог переехать сюда в любое время, хоть сейчас. Но, по-моему, и там ему живется неплохо: сам себе хозяин, зарабатывает много, и почет большой, на откорме дает самые высокие привесы по району, все годы на доске Почета. Здесь такой славы добиться не легко...

Слава... При чем тут слава, если речь идет просто о жизни?!.

О цели своего приезда Михаил так и не сказал Афанасию: после его упрека «ты в Питере приткнулся» и после намека, что отец остался в Ким-ярь ради славы, не захотелось говорить о своих сомнениях и неустроенности. Больше того, теперь он знал, что в Хийм-ярь, которое в общем-то вполне годилось, чтобы начать новую жизнь, он не останется...

Михаил положил ладонь на могилу брата, погладил траву.

— Вот так-то, Сашка! — вслух сказал он. — А ведь если бы мы переехали, ты бы остался жив...

Туйко, дремавший у ног хозяина, поднял голову. Михаил встретил взгляд умных собачьих глаз и вдруг устыдился своих слов: уж не упрекает ли он отца? За что? Рок слеп. Никто не застрахован от случайностей, и никто не может знать, что с ним случится через месяц, через год...

Солнце уже повисло над лесом, наступил вечер, а Михаил все еще сидел на могильном холмике, и главный вопрос — как и где жить? — оставался без ответа.

В полосатой пижаме, в мягких домашних туфлях и широкополой шляпе Василий Кирикович прогуливался по Лахте. Унылый вид заколоченных домов, обвалившихся сараев и заброшенных колодцев уже не вызывал в его душе неприятных ощущений: в былые времена целые города исчезали с лица земли. Для отдыха это даже лучше, рассуждал Василий Кирикович, ни шума, ни пыли. И очень хорошо, что нет любопытных глаз, нет надоедливых вопросов и никому не надо объяснять, почему он так долго не навещал родной край. Да и ходить по деревне, по этой чистой мягкой траве вот так, по-домашнему, — одно удовольствие.

Напротив дома Маркеловых Василий Кирикович остановился. Уверенный в том, что соседи всей семьей на работе и его никто не может видеть, он с откровенным интересом рассматривал усадьбу Ивана.

Дом что надо: высокий, просторный, на цементированном каменном фундаменте. Матёрые бревна подрубки из трех венцов, сделанной, видимо, в прошлом году, просмолены, крыша из аккуратно подогнанного шифера. Под общей крышей с домом — сарай, тоже просторный и прочный, с обновленным въездом для лошади. Близ сарая амбар, баня, колодец с воротом. Тут же телега, две волокуши; к стене прислонены сани и подсанки.

«Хозяйство, как прежде у кулака, — подумал Василий Кирикович. — На что ему цивилизация?..»

Он хотел было двинуться дальше, но в это время дверь дома Маркеловых неожиданно отворилась, и на крыльцо вышел Митрий.

— Во́йдик[11], Кирикович! — поклонился старик и спросил по-вепсски: — Чего же издали смотришь, не зайдешь?

Василий Кирикович, будто его застигли за непристойным делом, смутился.

— Вот смотрю — хороший у вас дом. Не то что наша развалюха.

— В старопрежние-то времена по дому да по упряжи хозяина судили.

— Иван — хозяйственный мужик. Да и в силе.

— Да ты заходи на беседу-то! Чего через двор кричать? Один я!.. — уже по-русски пригласил Митрий.

Этот шуплый старикашка был неприятен Василию Кириковичу, но отвергнуть приглашение он не решился. Сели на крыльцо, в тени. Дед свернул самокрутку, глянул на забинтованную руку Тимошкина, спросил: