Анатолий Петухов – Люди суземья (страница 15)

«Да она же удивительно хороша! — подумал он. — Не просто хороша — прекрасна!..» Но застеснявшись собственных мыслей, Герман сказал:

— Если говорить серьезно, то самое умное, что я могу сейчас выдать: пусть завтра будет такой же чудесный вечер, как сегодня. Ты согласна?

— Не знаю, — она улыбнулась.

— Не знаешь? Тогда не скажу.

— Чего не скажешь?

— Ишь какая хитрая.

— Ну почему хитрая? — искренне удивилась она.

— Потому что так спрашиваешь, — Герман понизил голос до шепота и таинственно продолжал: — Я сделал одно открытие. Очень важное и очень интересное. И хотел завтра рассказать тебе о нем.

— А почему не сегодня?

За спиной послышались всплески — подплывал Петр.

— Не все сразу! Сегодня я рассказал про нашу знаменитую рыбалку.

Катя тихо засмеялась.

Петр медленно, отдыхая, проплыл вокруг лодки и проворно влез в нее.

— Ну ты и даешь!.. — покачал головой Герман. — Наверно, разрядник?

— До мастера спорта трех секунд не хватило. Представляешь, какая досада? Вот я и хочу эти секунды за лето сбросить.

В словах Петра не было бахвальства, но они остро задели самолюбивую натуру Германа.

— Тебе хорошо: тренироваться можно. А мне?.. Искусственного льда здесь нет.

— Коньки?

— Фигурное катание. Танцы на льду.

— О!.. — Петр уважительно посмотрел на Германа. — Сам я на коньках в жизни не стоял, а фигурное катание люблю смотреть больше хоккея... И какой разряд?

— Первый.

— Ух ты!.. В республиканских участвовал?

— Нет. Пока нет. Но в эту зиму — надеюсь.

Пока плыли к берегу, Катя не проронила ни слова. Она опять сидела вполоборота и смотрела куда-то за озеро, но Герману показалось, что лицо ее теперь было не столько задумчивым, сколько печальным.

Он ни разу не сумел перехватить ее взгляд даже на берегу, и только возле дома на его «до завтра!» Катя повернула голову и чуть заметно кивнула. В глазах ее — в этом Герман убедился — была грусть.

«Отчего бы это? — с тревогой подумал он. — Ведь все было так хорошо, она так искренне смеялась!..»

Он решил, что завтра же непременно спросит у Кати, что вызвало у нее эту печаль.

Люське было три года, когда отец впервые, играючи, посадил ее на мягкую спину Орлика. Сияющая от удовольствия девчушка вцепилась всеми десятью пальцами в холку лошади и задрыгала ножонками.

— Пусти!.. Не держи. Я сама!..

— Упадешь — не хнычь, — ответил Иван и отошел.

К той поре понятливый мерин уверенно носил на себе удалую маркеловскую ребятню, но тут почувствовал, что седок слишком уж легок — он чем-то напоминал ласкающую ладонь хозяина, — и Орлик не решился тронуться с места.

— Но, но!.. — кричала Люська, теребя жесткую холку. — Тяпай! — и пыталась колотить пятками по бокам лошади, как это делал старший брат Мишка.

Орлик покосился на нее фиолетовым глазом и осторожно шагнул раз, другой, третий...

Люська завизжала от восторга.

— Тяпай, тяпай!..

Мерин перешел на рысь. Он бежал необычно, мягко и плавно переставляя тонкие ноги, но все равно Люська медленно сползала с его гладкой спины. Тогда Орлик остановился и, подгибая одновременно передние и задние ноги, начал ложиться. Когда пальцы Люськи, онемевшие от напряжения, разжались, под ногами девочки уже была земля...

С тех пор прошло десять лет.

Все маркеловские ребята очень любили Орлика, берегли его, чистили и купали в озере, открыто, а чаще тайком давали ему лакомые кусочки: то отломят пирога, то целую калитку[9] скормят, то угостят сахаром или конфеткой. За все это Орлик платил безупречным послушанием. Стоило свистнуть, и он галопом спешил с пастбища и покорно шел за любым из ребят. Но при всем этом его особые симпатии всегда были отданы Люське. Ей, чтобы сесть верхом, когда она еще не могла заскакивать в седло с земли, не нужно было подводить мерина к изгороди. Она просто шлепала его ладошкой по груди, и мерин ложился...

К девяти годам Люська настолько уверенно держалась в седле и так умело управляла Орликом, что отец разрешил ей съездить в Саргу. Дело было не спешное и не очень важное — купить ламповых стекол, но оно требовало большой аккуратности в обратном пути. Люська справилась с ним блестяще. С той поры год от года девочка все чаще ездила в Саргу — за почтой, за продуктами, а на этот раз отец отправил ее за материей и посудой по заказу бабки Акулины.

В поездках бывало всякое: Люська попадала в бурю и в проливной дождь, не раз случалось, на дорогу выходил медведь, и тогда Орлик останавливался, прижав уши и нервно вздрагивая, и ждал, когда косолапый скроется с глаз, а потом стелющимся карьером пролетал место, где в воздухе еще держался леденящий лошадиную кровь звериный запах.

Было просто удивительно, как мог Орлик в такие мгновения настолько точно ощущать пространство, которое занимала припавшая к гриве Люська, что всегда благополучно проносил ее под нависшими над дорогой сучьями деревьев.

Изредка в пути встречались туристы — в последние годы они все чаще проникали в глухой ким-ярский край. Еще издали, заслышав людей, Орлик поднимал голову, начинал прясть ушами, а завидев, тонко и коротко ржал, будто приветствовал. Но мимо незнакомых всегда проходил широкой пружинящей рысью, готовый в любой миг перейти на галоп.

И вот теперь, когда Орлик неожиданно вскинул голову и запрядал ушами, Люська поняла, что впереди человек. Она подобрала поводья, плотнее уселась в седле, глубже просунула в стремена ноги. Орлик пошел быстрее и вдруг пронзительно и длинно заржал. Это было необычно. Люська смотрела во все глаза, но никого не видела.

«Уж не Мишка ли?» — пронзила радостная догадка. Она невольно сжала ногами бока мерина, пригнулась, и Орлик пошел в галоп.

По дороге навстречу действительно шел человек. И конечно же, это был Мишка, старший брат: высокая, немного сутуловатая фигура, неторопливая походка — по лесным дорогам и тропам он любил ходить медленно, неслышным охотничьим шагом; и ружье за плечами, и большой зеленый рюкзак...

Орлик, как вкопанный, стал перед Михаилом, коротко всхрапнул и ткнулся мягкими губами ему в плечо. Люська спрыгнула на землю.

Они не виделись год, но поздоровались сдержанно, со стороны могло бы показаться, даже холодно: такова была манера всех Маркеловых — здороваться и прощаться без поцелуев, объятий и восклицаний.

— В Саргу?

Люська кивнула.

— Ну, ну... Поезжай, — Михаил гладил ладонью морду Орлика. — Узнал!..

— Акак же!.. — Люська улыбнулась и потрепала мерина за гриву. — Ты рюкзак-то оставь здесь. Обратно поеду — привезу.

— Ладно. Дома все хорошо?

— Ага. Сенокосничаем.

— Дедко и бабка Тимошкины здоровы?

— Ой, бабка теперь бегом бегает! Даже дедко к нам приходил. У них ведь гости — Васька с сыном приехал.

— Васька?!. Смотри-ко ты... Конечно, старикам радость... А Туйко — на цепи?

— На цепи. Вот обрадуется-то!.. С ума сойдет. — Люська вскочила в седло. — Ну, я поеду.

— Поезжай, поезжай. Счастливо!..

Михаил скинул рюкзак, положил его на обочину и налегке тронулся дальше.

«Правду говорят — в родном краю каждый кустик согреет. Даже тут повезло!..» — думал он, широко и мягко ступая по заросшему проселку.

...В два часа пополудни показалась Кюндл-мяги — Гора Слез. Дорога, вынырнув из сырого приболотья, потянулась вверх, к лесной кромке, за которой угадывалась пустота ким-ярского раздолья.

Метко окрестили люди гору. Сколько саней и телег разбилось здесь! Сколько слез пролили подростки и бабенки, когда возвращались с подводами из Сарги и когда усталым лошадям не под силу оказывался крутой подъем!

Михаил лишь один раз ездил под извоз, это было в последний год перед объединением колхозов, во время зимних каникул, но на всю жизнь запомнил ту поездку. И теперь, поднимаясь в гору, он будто наяву слышал тяжелый храп лошадей, скрежет утрамбованного снега под подковами, визг полозьев и хлесткие удары кнутов по заиндевелым конским спинам.

Тогда обоз состоял из шести подвод, и именно у Михаила лошадь не выдержала, остановилась на миг, и воз тотчас заскользил вниз, увлекая изможденного коня.

Крики возниц, треск оглобли, ругань, слезы...