Анатолий Мошковский – Остров, зовущий к себе (страница 23)
— Папа, они неплохие! — в припадке внезапной откровенности закричал Валера. — Они не такие, как ты думаешь. Ты не до конца понял его, и не прав. И я люблю их! — В лицо Валеры ударил жар и стремительно пронесся по всем его жилам, и он уже ничего не мог изменить, не мог хитрить, дипломатничать, жалеть отца и говорить не то, что хотелось.
— Даже любишь? — со спокойным удивлением спросил отец.
— Да! — совершенно безрассудно выдохнул Валера.
— Хорошо, иди, — тем же спокойным, каким-то застывшим, бесцветным, без всякого выражения голосом сказал отец. — Об этом поговорим потом. Я скоро приду.
И Валера пошел к дебаркадеру. Пошел быстро, уверенно и уже следил за всем, что творилось вокруг, и не подпустил к себе ни одного комара, и сходни уже легко прогибались и весело скрипели под ним.
На дебаркадере он увидел Кирилла, Зойку, Татьяну и нескольких незнакомых. Они обступили худенькую женщину в фетровой шляпке с большим чемоданом в руке и высокого мужчину в добротном клетчатом плаще. Когда Валера приблизился к ним, он говорил на высокой ноте:
— Нет мест! Зачем же тогда бить во все колокола о Кижах? Заимей места вначале, построй гостиницы, а потом трезвонь...
— Что ж делать, Леня? Не успели, — пыталась утешить его женщина в шляпке, очевидно, жена; она все еще держала чемодан. — Были бы — поместили бы нас...
— Зачем же трезвонить? Да и темпы строительства их гостиницы заставляют желать лучшего. Проходили мимо — видели... Если б трест, которым я руковожу («Директор треста!» — понял Валера), так относился к своей работе...
В это время мимо них проходил шкипер.
— Товарищ! — обратился к нему директор! — Может, все-таки что-нибудь отыщите? Да знал бы, я броню бы заказал через республиканский...
— Я вам уже сказал, гражданин, мест нет, и забронированных нет и не бывает, — непреклонно заявил шкипер, на секунду остановившийся возле них.
Директор сильно нахмурился:
— Тогда, может быть, кто-то собирается уезжать... Или кому-нибудь не так важно здесь быть, и вместо них вы разрешили бы нам?
— Сами наводите справки, я таких не знаю! — шкипер пошел по своим делам.
Кирилл подмигнул Валере и шепнул:
— Мировой мужик шкипер, а?
Мягкие летние сумерки медленно сгущались, обволакивали остров и Онегу, и глаза у директора стали растерянные, безысходные.
— Где ж нам переночевать? — спросил он у жены.
— Где-нибудь, Леня, — сказала она. — Вспомни молодость, когда мы только поженились и переехали в город. Тогда это не было проблемой.
Муж с неудовольствием отвернул от нее голову.
— Лень, а почему б нам не переночевать в стогу? — вскинула голову женщина. — Сухо и ароматно, как на сеновале... Помнишь? Только чтоб мышей не было. — И, не дождавшись ответа, засеменила к сходням.
За ней нехотя двинулся директор. Он шел молча, и это было очень сердитое, очень раздраженное молчание. Они остановились возле небольшого стога, и женщина опустила на землю чемодан.
В это время рядом раздались шаги, и к ним подошел шкипер с руками, спрятанными в карманы ватника.
— Идемте, — хмуро сказал он, — устрою вас в Ямках.
— Спасибо, родной, спасибо. Я это запомню! — засуетился директор и похлопал шкипера по плечу, по толстому ватнику, от которого вверх поднялось облачко пыли.
Жена тотчас подхватила чемодан, и они побрели по неровному лугу.
— Эх, слабак наш шкипер, — сказал Кирилл, — доброта, жалостливость русская подвела! — Внезапно он сунул в рот три пальца, и вечернюю тишину Кижей полоснул такой пронзительный, такой разбойничий и хулиганский свист, что Валера схватился за уши.
Солнце стояло над горизонтом под плотными тучами, и эти тучи, и Онега, ровная, гладкая в сумерках, медленно наливались красноватым цветом. А когда они вернулись на дебаркадер, тучи горели еще ярче. У поручней одиноко стояла Зойка. Увидев их, она обрадовалась и воскликнула:
— Мальчики, смотрите, какой закат! — И вдруг стала негромко, но с выражением и сильно волнуясь, читать:
— Спасибо, Зоенька, стихи прекрасные, но не надо дальше, — попросил ее Кирилл. — Лучше помолчим и посмотрим... Только не обижайся.
— Да нет, что ты... — Зойка не успела даже обидеться.
Все замолчали.
Кирилл смотрел на утонувшие в прозрачных сумерках Кижи, на горящие над головой тучи. И сам не удержался от слов:
— Здесь так мало земли и так много неба... Такая низкая земля и такое высокое небо... Здесь живешь не на земле, а в небе... Идешь ночью и боишься лбом сшибить звезду. Я уже пять звезд сшиб...
— Что ты хочешь этим сказать? — беспокойно спросила Зойка.
— Ничего особенного, то, что сказал.
— А именно?
— Что на лбу есть царапины от звезд. Можешь пощупать.
Валера фыркнул, а на Зойкином лице появилось недоумение, и она посмотрела на Валеру. В это время ее позвал отец. И Кирилл, словно обрадовавшись, сразу потянул Валеру.
— Ты куда? — спросил тот.
— Сюда... Недалеко... — Кирилл еще сильней потянул за руку Валеру.
— Тогда, может, и Зойку позовем? — Ему вдруг стало неловко перед ней: она добрая и все время тянется к ним, а они?
— В другой раз, — сказал Кирилл.
Они зашагали по сухой твердой дороге, миновали чернеющую в полутьме глыбу двухэтажного сарая, кустарник и двинулись по камням и буграм, по рытвинам и сухой жесткой траве.
Они шли вверх, в огромное темнеющее, голубоватое на востоке небо, они шли... Да конечно же, они шли на Нарьину гору!
Когда Валера просил его — не хотел, а то вдруг сам потащил. Кирилл по-прежнему держал Валеру за руку своей крупной цепкой пятерней, и он, едва поспевая, то и дело больно спотыкался о камни. Гора была не крутая, в грядах валунов и в колючей траве, но ведь выше ее не было здесь гор, и она, как говорится, господствовала над всем этим островом, и не даром, по преданию, на ней хотели когда-то поставить Преображенскую...
Вот они уже забрались на нее; оказались на ее темной широкой спине, там, где, сильно накренившись, четко выделяясь на фоне неба, стоял большой деревянный крест. Было очень тихо, и было очень далеко видно вокруг. Внизу чернели строгие силуэты изб, дебаркадера, стогов; выше начиналось небо, тревожное, огненное на западе, словно отблеск необъятного пожара, словно зарево горящих за черным горизонтом деревень и городов. А в высоте неподвижно стояли докрасна раскаленные, в неожиданных, совершенно фантастических завихрениях тучи. Они отражались в Онеге, и она горела тем же нестерпимо ярким огнем. А вдали, на юге этого темного вытянувшегося островка, где был погост, четко розовели маленькие, заостренные, прижатые одна к одной и уходящие ввысь главки.
— Что творится! — сказал Кирилл. — Будто сон... Наяву такого не бывает...
— Даже страшно, — ответил Валера и почувствовал, как холодок пробежал по его телу. Я ни разу не видел такого.
— И я... Ты знаешь, Валерка, что я впервые понял здесь, в Кижах? Я понял... — и пусть это кажется смешным и нелепым — я понял, что я русский. В городе об этом как-то не думаешь, не замечаешь этого, а вот здесь, вот сейчас я вдруг понял, кто я и откуда я. Здесь они, истоки Руси и народа. В этой суровости, среди этих каменистых лугов, в этих глухих лесах, под этим бесконечным небом и около этих холодных серых вод и рождался наш характер, сопротивление стихиям и врагам, упорство, сдержанность, удаль и полет души, когда человек одним топором мог рубить из сосновых бревен и возводить к небу вот такое! Если б ты знал, как мы с тобой, сегодняшние, связаны с прошлым, с мечтою людей о правде, справедливости и красоте, людей, давно умерших, погибших на Куликовом поле или под топором царева палача. Верно я говорю или нет? Ты согласен со мной?
— Целиком!
— Валерий, я так рад, что живу сейчас здесь, на этом острове, под этими вечными, медленными, грозными облаками, возле этих лугов и волн, возле этих силуэтов и главок. Здесь так хочется быть необыкновенным. Ну скажи, как можно жить возле такой красоты и быть некрасивым, тусклым, бесчестным? Врать и предавать друга? Как можно быть мелким, завистливым и думать только о себе? Ведь отблеск этой красоты лежит на всем, и, по-моему, если и стоит жить, так только ради нее; это не я первый сказал, но вот увидишь — красота и правда когда-нибудь победят во всем мире... Ты веришь в это? — На Валеру смотрели длинные, широкие, совсем такие же, как и у Павла Михайловича, глаза, но более острые, азартные, молодые — глаза, в которых сейчас тоже отражались эти огненные завихрения на небе и блеск Онеги.
— Верю, — сказал Валера, хотя в голове его была полная сумятица от всех этих его слов.
— Эх, Валерка, Валерка, знаешь, о чем я мечтаю, каким бы я хотел стать? Это трудно, почти невозможно, но... — Кирилл как-то по-особенному посмотрел в небо. — Надо стать таким, чтобы от одного твоего взгляда зажигались звезды в небе и вспыхивали погасшие маяки, чтоб лопались и выбрасывали лист засохшие почки и все вокруг улыбались, чтоб всем, как и мне, захотелось стать красивыми, чистыми, храбрыми.
В это время со стороны дебаркадера донесся чей-то едва слышный крик — не Зойкин ли?
— Кирилл, — спросил Валера, — почему ты не захотел взять сюда Зойку?
— Сюда дорога плохая, — сказал Кирилл и, помолчав немного, словно раздумывая, говорить или нет, добавил: — И здесь я уже стоял и разговаривал... Ну не с ней, понимаешь?