Анатолий Мошковский – Остров, зовущий к себе (страница 22)

 Только тут Валера впервые вспомнил об отце: наверно, он давно встал, побрился, сходил с полотенцем на валуны, в полном одиночестве помылся и думает о сбежавшем сыне. Отец любит сильные выражения и может теперь такое врезать Валере — что-нибудь вроде того, что он открыто изменил ему и перешел во враждебный лагерь, под чужие знамена. А это же не так... Совсем не так! Как только объяснить это отцу?

 Однако с приближением Волкострова — другой деревеньки, где была старинная часовня Петра и Павла, построенная в семнадцатом веке, мысли об отце потеряли остроту, исчезли. Здесь их компанию встретила не первородная тишина и задумчивость, как в Подъельниках, а пронзительный визг циркулярки, резавшей доски за забором, смех ребят, бегавших по улице, деятельная жизнь деревни.

 Эта часовня не пряталась в ельнике, она стояла чуть не в центре деревни за простеньким пряслом и сохнущими дровами и была невысока, скромна, под двускатной крышей, с аккуратной главкой, покрытой все тем же осиновым лемехом.

 — Смотрите, какие у нее нарядные балконы-гульбища! — сказал Павел Михайлович. — Как играют тени от столбиков и балясин. — Он подошел вплотную к часовне и стал по своей привычке трогать, гладить, точно ласкал, ее резные балясины, досуха прокаленные солнцем и отшлифованные ветрами чуть не трех столетий, ее бревна, рубленные в «обло», с выпуском, потом отошел от часовни и вздохнул: — Да, было у людей чувство меры, отточенность. Ничего лишнего! И сейчас поучиться у таких не грешно.

 Кирилл молчал, но на губах его блуждала незаметная, затаенная улыбка. И конечно, никто, никто, кроме Валеры, не видел ее. Валера старался не мешать Кириллу, ему и его мыслям, не приставать с вопросами и даже не ходить впритирку с ним.

 Когда кижанка опять помчала их по сверкающей от солнца Онеге, Валеру снова стала точить тоска. В небе высоко и плотно стояли облака, с низких берегов весело — точно стадо зебр — смотрел березнячок. А он грустил. Он принимал лицом свежий ветер и легкие брызги, рассеянно глядел на онежские островки, на громадные двухэтажные, темные от старости избы и такие же громадные, кряжисто-черные сараи, стоявшие у воды, на бакены и створные знаки на мысах, на гряды моренных валунов, глядел и думал, как сказать отцу, чтоб он все понял.

 Эти мысли не отступали от Валеры и в Корбе, когда они приехали туда и подошли к Знаменской часовне. Кирилл здесь уже смеялся, шутил. Женя без конца фотографировал колоколенку со звонницей, первым вошел внутрь — дверь была почему-то незаперта, разглядывал и показывал Кириллу «небо», ярко расписанное, в загогулинках, — ну точно крестьянская прялка, а не часовня! — подводил Павла Михайловича к ее пестрым иконам и с азартом что-то доказывал. Женя заметил одну неприкрепленную, красивую в окладе икону с Георгием Победоносцем, на всем скаку пронзающим копьем змея. Павел Михайлович с Кириллом поочередно брали ее в руки, а Валера, занятый своими мыслями, бросил лишь рассеянный взгляд.

 Потом он полез вместе с другими по лесенке через люк на колокольню и с маленькой круглой площадки смотрел на бесконечные озерные дали, болотце в камыше и кувшинках и даже, кажется, охал и ахал вместе со всеми, но на душе у него скребли кошки.

 Ох, до чего же плохо ему было!

 ГЛАВА 18

 Солнце уже стояло высоко над Онегой, когда они отплыли назад. Все в кижанке молчали, опьяненные острой прохладой ветра и воды. Мотор стучал с холодной безотказной четкостью, с каждым своим ударом и оборотом винта неотвратимо приближая их к Кижам.

 Валера, поеживаясь, одиноко сидел на средней скамейке и, упершись локтями в колени и низко прогнув спину, неподвижно смотрел вперед. Ветер раскидывал его длинные волосы так, как ему заблагорассудится. Приближались Кижи, приближался дебаркадер, приближалась встреча с отцом.

 Вот кижанка подлетела к берегу у лихтера. Вот Зойка, видно зорко следившая за Онегой, устрашающе размахивая кулаками, побежала к ним по сходням, и на сердце Валеры шевельнулось что-то теплое, доброе к ней: соскучилась.

 — Ах ты бессовестный! — закричала она сердито и в то же время радостно. — Удрал и никому не сказал! Вчера помалкивал, а сам... И вы, Женя, хороши... Ведь все мы просились... Нельзя так! Несправедливо!

 Павел Михайлович кинул беглый взгляд на Валеру и сказал ей:

 — Сдаюсь, Зоя, виноват! Насели на меня, принудили, взяли лодку на абордаж. А разве этого человека, — он кивнул на Валеру, — не отпустили?

 — Сбежал! — Зойка прямо захлебнулась от возмущения и счастья, что они вернулись и она больше не останется одна.

 — Этот случай надо расследовать, чтоб впредь подобное не повторялось! — отчеканил старший Архипов, вставая. — Кирилл, поручаю это дело вести тебе. — И неуклюже прыгнул с кижанки на берег, одним ботинком чиркнув по воде.

 — Есть, папа! — отозвался Кирилл, и все они стали благодарить шкипера за поездку, за доставленное им удовольствие.

 Шкипер деловито, не торопясь, пересчитал рубли, мусоля крепкими, красными от ветра и воды пальцами, и спрятал куда-то под ватник.

 Зойкины глаза сияли, она смотрела одинаково ласково и на Валеру и на Кирилла. А когда они шли по длинным гибким сходням на дебаркадер, она, захлебываясь, выложила все новости: во-первых, в их буфете не осталось ничего съедобного — Ярослав подчистую скупил последнее — «Каракумы» — и питается исключительно ими, потому что ничего из дому не захватил; во-вторых, буфетчица сегодня уезжает на «Метеоре» в Петрозаводск за товарами; в-третьих, рядом с ними, оказывается, живет продавщица из палатки сувениров, полукарелка, полурусская, очень беленькая и очень замкнутая, из нее удалось лишь вытянуть, что скоро они получат «Кижский альбом» с великолепными гравюрами Алексея Авдышева; в-четвертых, ее отец взамен сожженной лемешины принес с погоста четыре других, еще более старых и сопревших — одну для себя и три для подарков друзьям; в-пятых...

 Зойка на мгновение запнулась, позабыв, что было в-пятых, и Павел Михайлович легонько погладил ее по голове:

 — Спасибо, Зоенька, и на этом, хватит. Ты просто бесценное существо, неисчерпаемый кладезь важнейшей информации.

 — Ну как ездилось? — раздалось с лихтера, и они увидели Ярослава в его великолепном черном костюме, в белой сорочке с полосатым галстуком. Он стоял на борту и удил рыбу.

 — Нормально! — ответил Женя. Вас ожидает пропасть радостей впереди. Вы что, пошли по стопам нашего атеиста в резиновых сапогах?

 — Жизнь заставила! — Ярослав блеснул очками. — С червями вот плохо, не найдёшь их здесь... Наш атеист пожаловал сюда, оказывается, со своими, с петрозаводскими червями.

 Все засмеялись.

 — Решил попросить у него десяток, унизился... Ведь не дал же!

 — А вы на что надеялись? — бросил Женя. — Он человек последовательный.

 — Теперь вижу... Сердобольные студенточки из Суриковского где-то с трудом откопали семь штук и принесли мне.

 — И клюет? — спросил Павел Михайлович. — Будет чем заедать «Каракумы»?

 Ярослав засмеялся громче других:

 — Уже донесли вам? Ох и публика! Нет, очевидно, заедать будет нечем... Две плотвички сорвались.

 Все пошли дальше, и на борту дебаркадера их встретил Василий Демьянович.

 — А, явились! Предатели! Изменники! — с ходу закричал он. — Жалкие души! Сбежали под покровом темноты и забыли лучших людей.

 — Тише, папа, — попросила Зойка. — Я уже все высказала им. Не надо больше.

 — А где мой отец? — осторожно спросил у него Валера. — В комнате?

 — Нет его там, — сразу снизив голос, сказал Лошадкин и показал пальцем на берег, в кустарник. — Туда он ушел погулять, час назад ушел и меня не пожелал взять с собой. Там ищи его, несчастный!

 Валера быстро пошел назад по сходням. Он совсем не знал, как приступить к разговору.

 В нем накопилось так много всего — огромная тяжесть доводов и мыслей! — и все казались самыми главными... С чего же начать? Да и вообще, сумеет ли он раскрыть рот? Эта тяжесть томила его, давила, и, наверно, поэтому Валере показалось, что сходни прогибаются и скрипят под ним сильней, чем тогда, когда шли все вместе.

 Сойдя на землю, он медленно двинулся к кустарнику, миновал валун с еще нестершейся белой надписью, где стояли палатки. Время близилось к вечеру, и его атаковали комары, но Валера не замечал их и, лишь почувствовав боль укуса, хлопал ладонью по шее или по лбу. Отца он увидел неожиданно и остановился у осинки. Отец расхаживал по небольшой прогалинке, усеянной мелким и крупным камнем, и не замечал его. А Валера стоял на месте и слушал, как сильно колотится его сердце, как тихонько похрустывают под отцовскими ногами камешки. А вокруг было тихо. Очень-очень тихо.

 Внезапно отец заметил его и кивнул, подзывая, и тут же с Валериных плеч упала тяжесть, и он быстро и легко подошел к нему.

 — Пап, — сказал Валера,— прости меня... Я, наверно, плохо поступил, я не должен был ехать с ними.

 Отец повернул к нему глаза — не свои, быстрые и пронзающие глаза, а тихие и грустные, в глубине которых лишь смутно угадывались прежняя энергия и насмешливость.

 — Нет, почему же... — сказал он. — Тебе не за что просить прощения...

 Валера был готов ко всему, лишь не к этому.

 — Почему? — Тишина больно давила на его ушные перепонки.

 — Потому что я даже рад, что у тебя стал появляться характер, что ты начал принимать самостоятельные решения.