Анатолий Мошковский – Остров, зовущий к себе (страница 25)
— Вандал! — громыхнул Василий Демьянович и почесал свою крупную голову с реденькой растительностью на темени. — Таких надо под тюремный запор... Женя, верно я говорю?
Женя охотно кивнул:
— Как всегда.
— Скажи, что тебя не поразили эти часовенки? Ведь изумительные! Сногсшибательные! Смотришь на них — оглушают красотой! Верно я говорю?
— Не верно, — ответил Женя. — Не оглушают они и с ног не сшибают, тихие они, скромные, а если чем-то и поражают, так не этим...
— А чем же? — беспокойно задвигал перед ним дюжими плечами Лошадкин.
— Совестливостью. В самой сути их, в очертаниях и материале заложен характер людей, которые срубили их.
— Интересно, продолжай, — разрешил Василий Демьянович.
— Спасибо, — с улыбкой сказал Женя, — продолжаю... В них, есть сдержанность, скромность, желание уйти в тень и не мозолить глаза своей нарядностью и пестротой, не вопить о себе, о своей красоте и своих заслугах, а сосредоточиться и жить своей некрикливой, но полной жизнью...
— Ого, — воскликнул Лошадкин. — Академик! Сам до этого дошел или тебе подсказал Павел Михайлович? Честно признайся. Ну?
— Конечно, подсказал.
— Ну тогда все ясно. Повезло тебе — в одну кижанку попал с ним. Верно я говорю, Олег?
— Абсолютно! — И к полному удивлению Валеры, голос отца на этот раз прозвучал бодро, с прежней скрытой энергией и насмешливостью. Можно было подумать, что у него уже не осталось обиды на своего бывшего университетского товарища. — Я и не догадывался, что Женя умеет так красиво и складно говорить.
— А разве все это неправда? — спросил Василий Демьянович.
— Я этого не говорю, — уклончиво ответил отец.
— Но разве ты отрицаешь, что совесть... Ну, понимаешь, совесть, обостренная и чистая, главное в нашем характере? Что она — фундамент и каркас, те шесть седьмых айсберга, скрытых под водой, о которых говорил Хемингуэй? Что в ней русский дух...
— Ох, Демьяныч, — вздохнул отец, — неисправимый ты философ и говорун... — и замолчал.
— А здесь никто ничего не сдает? — поспешил воспользоваться паузой старичок в берете.
Лошадкин недовольно сдвинул брови, потому что старичок уводил разговор в сторону.
— Поищи! Никто не виноват, что ты по своей опрометчивости, не наведя справок о жилье и питании, пожаловал сюда.
— А я никого не виню. — И Валере вдруг стало жаль старичка с этой его несуразной, сильно запоздавшей мечтой увидеть Кижи.
— Все, теперь спать! — сказал отец.
Раньше всех и незаметно исчез с лихтера Кирилл. За ним, громко посмеиваясь, ушли в обнимку две студенточки; потом, протяжно позевывая, последовала Зойка и на ходу бросила со сходней в воду обертку «Каракумов». Валера пошел за отцом. Уже на трапе, ведущем в их комнату, тот взял его за локоть.
— Надеюсь, не скучал без нас?
— Нет, — честно признался Валера. — А ты доволен вылазкой?
— Неплохо скатали... Какая там тишина! Впервые за всю поездку ощутил ее там, а вернулись — вроде и здесь она. А про эти маленькие часовенки не говорю — иная стоит собора. Величавые. Заставляют думать, выворачивают тебя! Жаль, времени не хватило прочувствовать их до конца и к тому же родитель твоей подружки немилосердно шумел.
— Но-но, — заворчал Лошадкин, шедший за ними, — больше слушай его.
«Значит, — понял Валера, — я был не прав, когда думал, что отец равнодушен к деревянному зодчеству, к иконам и резьбе».
— А это правда, что Павел Михайлович нашпиговал вас в поездке своей эрудицией? — вдруг спросил отец. Этот вопрос поразил Валеру.
— Ни капельки! Он удивлялся и радовался как маленький!
— Не сочиняешь? — отец сузил глаза.
— Нисколько!
Отец снова стал таким, каким был в купе до того, как по коридору прошел Павел Михайлович, — веселый, въедливый, любящий преувеличения. А почему? Понял, что не прав, что не мог помочь ему с защитой Архипов, или оттого, что завтра, подумать только — завтра! — придет сюда теплоход?
— Говорят, «Метеор» могут ремонтировать дня три, — сказал Валера, а Василий Демьянович добавил:
— Где три, там и пять, а где пять, там и неделя. С завтрашнего дня будем экономить продукты.
После ужина Валера решился и спросил, внимательно глядя в глаза отцу:
— Пап, а ты правда не жалеешь, что приехал сюда? Ведь получилось все не так, как ты думал.
— Нет, — коротко сказал отец. — Забудь о том, что я говорил про него. Бывает так, что на резких поворотах заносит. Хотя я до сих пор считаю, что он мог поступить и по-другому. Но это его право, поступить так, как он хочет... Ну и все. Хватит об этом.
Валера раньше всех забрался под одеяло и, успокоенный, что в общем у них все утряслось, наладилось, закрыл глаза. Но что-то мешало ему спать.
Он оторвал от подушки голову и осмотрелся. Жиденькая северная ночь смотрела в огромные окна, и в комнате было довольно светло. Вон там спят — странно, спят, а не рисуют! — «повышенки», вон счастливо посапывает во сне Зойка, вон негромко и благодушно пыхтит, активно восстанавливая израсходованную за день энергию, ее папаша. А вон чернеет на подушке темноволосая голова отца. А вон... Нет, что ж это такое! На койке, где всегда лежал Кирилл, виднелась голова старичка. Сердце Валеры сжалось от неожиданности и удивления.
Не веря себе, Валера повыше приподнялся над подушкой. Сомнения не было — это был он! Узенькое лицо с седыми бровями и темными веками... А где же Кирилл?
Валера стал перебегать глазами с койки на койку, достиг койки Павла Михайловича. И увидел на ней две головы: младший и старший Архиповы спали спиной к спине — отец стащил во сне с плеча сына одеяло, и была четко видна белая майка Кирилла.
Валера опустил голову на подушку, натянул на глаза одеяло, зажмурился и почувствовал, как внутри что-то стало жечь. Он хлюпнул носом, вытер ладонью глаза и еще туже сжал веки, чтоб ничего больше не подступало изнутри и не жгло. Но стало еще хуже...
Как же так вышло? Никто, никто из них, стоявших на носу лихтера, не пожалел этого старичка, никто, даже Женя, умный, все понимающий, чуткий, воспитанный Женя. И лишь они, они, Кирилл с отцом, они... Что стоят после этого все разговоры Лошадкина о русском духе и обостренной совести?
ГЛАВА 20
Валера понимал: в общем-то это мелочь, что Архиповы уступили койку какому-то старику, мелочь это, да... Но сколько их было, вот таких, казалось бы, мелочей, и эта как последняя капля, и у Валеры вдруг на многое открылись глаза: на жизнь отца и на его, Валерину, жизнь. Как же они не догадались? Ведь он, Валера, мог подсказать, намекнуть отцу... И нечего радоваться: ничего еще не утряслось и не наладилось у них. Это плохо, это очень плохо, что отец снова в добром расположении духа, что он веселится и острит; ведь все оттого, что завтра — нет, уже не завтра, а сегодня, сегодня! — пришвартуется к кижскому причалу экскурсионный теплоход.
Наверно, отец лишь на словах, лишь внешне простил все Павлу Михайловичу, потому что, если б он по-настоящему все понял, не искал бы больше поддержки разных влиятельных людей.
Нескоро удалось Валере отогнать все эти мысли и уснуть.
Проснулся он от яркого солнца и веселого крика Зойки:
— Ну и соня же! Вставай, не то оболью!
Валера не хотел вставать: ему стыдно было посмотреть в глаза Павла Михайловича и Кирилла.
Отец между тем, сидя на койке, тщательно обрабатывал свои энергичные, втянутые щеки жужжащей механической бритвой; Зойка смотрелась в круглое зеркальце, держа его в одной руке, другой причесывалась; Лошадкин, громко шурша бумагой, сосредоточенно рылся в рюкзаке. Неужели они ничего не поняли, и в комнате все так же, как и вчера? Нет, не все: Женя, сгорбившись, сидел на своей койке, локоть правой руки упер в колено, подбородок — в кулак. И при этом смотрел в пол, в одну точку, в темную шляпку гвоздя.
Кирилл с Павлом Михайловичем и тем самым старичком пили за столом чай.
— Доброе утро, — Кирилл посмотрел на Валеру. — Иди скорее смой онежской водицей недовольство и лень со своей физиономии. Хороша сегодня водица!
Он что, смеется над ним? Делает вид, что ничего не случилось?
— Ладно, — произнес Валера и кинул взгляд на стол: Архипов и компания с аппетитом жевали черствый черный хлеб, скудно посыпанный сахарным песком. Значит, совсем обеднели, обнищали, даже консервы у них вышли!
— А где Ярослав? — спросил Валера.
— Все пытается что-то подцепить на крючок, «Каракумы» его давно кончились — съел, наверно, вместе с обертками, насилу мы упросили его взять кусок хлеба.
— Ясно... — Валера нестерпимо покраснел и посмотрел на Василия Демьяновича, который, продолжая шуршать бумагой, что-то выкладывал из одной и другой тумбочки, заворачивал в газету и прятал в небольшую сумку.
— Андрей Георгиевич, ну возьмите яйцо, — обратилась Анна Петровна к старичку. — У нас с Таней еще одно есть... И вы, Павел Михайлович. Кусочек копченой, из НЗ... Простите, что больше нечего предложить...
— Ну что вы, что вы! — стал отказываться Павел Михайлович. — Большое вам спасибо, надо думать, через день-два кончится наша голодуха.
— Конечно, — сказала Татьяна. — Жаль, в Ямках ничего нельзя купить: местные все, что могли, уже продали.
В это время Василий Демьянович встал с пола, поднял сумку и деловито бросил своим:
— Поехали.
— Куда? — Валера почувствовал, как уже не только лицо, но и шея и даже руки его стали медленно наливаться густой, тяжелой, стыдной краской.