Анатолий Миронов – Экстрадиция: историко-правовое исследование (страница 8)
Однако надо иметь в виду, что с развитием абсолютной монархии, например во Франции, меняется отношение к подданным. «Воля короля решает все; что он говорил, было законом; он стоял выше всякого закона и права. Поэтому для него не могло существовать каких-либо обязательных норм, и так вопрос о выдаче собственных подданных также стал в зависимость, как всякий другой, исключительно от его усмотрения»[84].
Кроме того, при оценке экстрадиционной практики, скажем Германии, следует учитывать, что преступники властями этой страны другому государству выдаются не в силу обязательства, а из дружбы и любезности. Это объясняется тем, что в отдельных германских владениях судебная власть была патримониальной[85], т. е. она считалась благоприобретенным частным правом, представлявшим хороший источник доходов. Поэтому всякая выдача преступника нарушала бы это частное право и уменьшала доходы от судопроизводства[86].
Развитие института экстрадиции в России, как было показано выше, имело свои особенности. К числу последних относится и то, что собственные подданные, как правило, не выдавались. В этом заключается существенное отличие российской практики выдачи преступников от западноевропейской экстрадиционной практики, которая в этом отношении была непоследовательной – государства часто игнорировали принцип невыдачи собственных граждан.
Как уже указывалось, Россия в целом неуклонно придерживалась принципа исключения из числа экстрадируемых лиц подданных российского царя. Например, в Договоре между Россией и Китаем, заключенном 27 апреля 1689 г. в Нерчинске, говорится (ст. 4): «Беглецы, которые до сего мирного постановления как со стороны Царского Величества, так и со стороны Богдыханова Высочества были: и тем перебежчикам быть в обеих сторонах безрозменно; а которые после сего постановления мира перебегати будут, и таких беглецов без всякого умедления отсылати обратно с обеих сторон без замедления к пограничным воеводам». Если приграничные жители перейдут на сопредельную сторону и совершат преступление, то их следовало задержать и отправить для наказания туда, откуда они родом. «Поэтому можно судить, как далек был договор от установления выдачи собственных подданных, – пишет Э. Симсон. – Мы имеем дело с изъятием подданных от чужой юрисдикции даже в случае самых тяжких преступлений»[87].
Надо заметить, что в договорах не всегда оговаривался принцип невыдачи собственных граждан. Например, в трактате России с Австрией от 2 июня / 22 мая 1746 г. российские подданные не упоминаются; в самом общем виде экстрадируемые указаны в Договоре России с Турцией от 21/10 июля 1974 г. Из формулировок этих актов трудно сделать вывод относительно возможности выдачи российских подданных запрашивающему государству. Данное обстоятельство можно объяснить, пожалуй, только одним: исключение собственных граждан из круга экстрадируемых лиц для России было положением априорным, не требующим отражения в заключаемых актах о выдаче.
Сложнее обстоит дело с оценкой конвенции о выдаче, заключенной Россией с Пруссией от 25/13 февраля 1804 г. Конвенция отдельно регулирует выдачу дезертиров и преступников. В ст. 1 Конвенции относительно первых сказано: «…будет выдаваемы с одной и другой стороны все состоящие в обоюдной военной службе Высоких договаривающихся сторон офицеры, унтер-офицеры и солдаты, как пехотные, так и конные, какой бы земли они уроженцы ни были, кои… побегут из обоюдных армий». На первый взгляд это определение охватывает и российских подданных. Однако следует согласиться с Э. Симсоном, который высказал следующее предположение: «…вряд ли русские служили в прусской армии, о выдаче которых в случае бегства их в Россию могла бы быть речь и наоборот»[88].
Статья 11 Конвенции, во-первых, закрепляет положение о выдаче преступников, во-вторых, содержит следующую оговорку, имеющую принципиальное значение: «Но если помянутый преступник или подозреваемый в преступлении есть подданный Государя, в области которого он ушел, по учинению уголовного преступления в областях другого Государя: то такого не выдавать; но Государь, которого он подданный, повелит немедленно судить его как должно по законам; но ежели кто задержан в области, где учинил уголовное преступление или какое бесчинство, по причине таковаго преступления или бесчинства; то Государь той области, где последовало задержание, повелит его судить и произвести наказание, какому он себя подвергнул, хотя бы сей преступник был подданный другого государства».
Это положение аккумулирует новые взгляды на экстрадиционную практику в целом и по отношению к собственным гражданам в частности. Можно выделить два принципиальных момента: первый – закрепляется право государства наказывать преступника независимо от его подданства в связи с совершением деяния; второй – принцип невыдачи собственных граждан дополняется обязанностью государства-отечества судить своим судом преступника-подданного.
В последующих межгосударственных соглашениях принцип невыдачи собственных граждан находит непосредственное отражение в заключаемых договорах России с другими странами. Так, в Договоре России с Австрией от 20/8 января 1808 г. уже непосредственно оговаривается изъятие указанных лиц из круга экстрадируемых. Статья 5 Договора гласит: «Из числа дезертиров, арестование которых и возвращение к войскам предписывается 1 статьей сего Договора, формальным образом исключаются те, которые признаны будут австрийскими подданными или рожденными в австрийских провинциях». Это положение получило развитие в Декларации от 27/15 марта 1808 г., в ст. 4 которой сказано: «…обе державы взаимно условились, дабы ни одна из них не была обязана выдавать собственных подданных…» Аналогичное правило закреплено в ст. 5 Конвенции о выдаче дезертиров из числа моряков, заключенной с Австрией от 22/10 марта 1810 г.
Во всех последующих межгосударственных актах Россия неизменно закрепляла принцип невыдачи собственных граждан и в экстрадиционной практике строго его придерживалась.
Кстати сказать, этого правила стали придерживаться и многие западноевропейские страны. Например, начиная с Договора о выдаче 1834 г., заключенного с Бельгией, Франция во все межгосударственные соглашения об экстрадиции стала включать положение о невыдаче собственных граждан (от этого правила она отступала дважды).
Надо иметь в виду, что начиная с XIX в. положения о выдаче закрепляются не только в специальных договорах о выдаче, заключаемых Россией с другими государствами, но и в других межгосударственных актах: договорах о мореплавании, о торговле, картели о дезертирах (например, о торговле и мореплавании с Сардинией 1845 г., Австрией, Нидерландами и Францией 1846 г., Бельгией и Грецией 1850 г., Пруссией 1857 г.). Складывавшаяся экстрадиционная практика, по мнению Э. Симсона, объясняется тем, что в России еще существовало старые судоустройство и судопроизводство, из-за недоверия к ним зарубежные страны не хотели брать на себя обязательство выдавать своих подданных. Только после судебной реформы Александра II они стали заключать специальные договоры об экстрадиции[89].
В это же время появляются межгосударственные договоры, конвенции, манифесты, заключаемые и издаваемые не двумя странами, как было ранее, а бóльшим количеством государств. Например, 6 февраля 1834 г. был обнародован Манифест «О взаимной выдаче государственных преступников в следствие заключенного условия с Австрией и Пруссией». В нем говорится, что «никто из оказавшихся в областях одной из трех держав… виновным в государственной измене, оскорблении Величества, вооруженном бунте, или же из злоумышлявших против Престола и Правительства, не будет иметь ни защиты, ни убежища в областях двух других держав. Все три державы, напротив того, обязуются выдавать немедленно всякого, изобличенного в вышеозначенных преступлениях, коль скоро он потребован будет Правительством, которому он принадлежит».
Данное положение свидетельствует о том, что Россия не взяла на себя обязательство выдавать собственных граждан, виновных в совершении перечисленных в Манифесте преступлений. Это, в частности, доказывается указанием в документе на принадлежность лица, запрашиваемого к выдаче, правительству, «которому… принадлежит»[90].
Представляет интерес акт о Высочайше утвержденном мнении Государственного Совета от 25 марта 1826 г. «О порядке следствия и суда по преступлениям, чинимым в Финляндии Российскими обывателями и в России обывателями Финляндии». Все дело в том, что Великое княжество Финляндское в 1809–1917 гг. являлось автономным административно-территориальным образованием в составе Российской империи, поэтому вопрос о выдаче финнов в Россию и русских в Финляндию нуждался в особом разрешении. Государственный Совет пришел к выводу, что подобного рода дела должны подпадать под юрисдикцию суда по месту совершения преступления.
Ответственность российских подданных, совершивших преступления за границей, была регламентирована Уложением о наказаниях уголовных и исправительных 1845 г. Исходя из закрепленных в Уложении правил, можно выделить три варианта решения вопроса о предании суду указанных лиц: