Анатолий Матвиенко – Спасти детей из 42-го (страница 24)
Разведчики коротко переглянулись. Дворжецкий, старший в паре, ответил «нет» за обоих.
— Стажировка нам не нужна. Мы знаем о Минске 42-го года многократно больше, чем уловим за короткую вылазку. И, как говорилось, контакт с подпольем ни к чему. Он опасен. Когда вы намерены открывать портал?
— Как получим необходимую информацию… Но в таком случае место и время выхода в военный Минск для нас будет иное, чем для вас.
— Олег Дмитриевич! Давайте запросим у генерала одобрение на переход для них отдельно, — предложил Журавков. — Пусть сами решат — ночь или день, какая часть города. Ночь — стрёмно, комендантский час…
— Лучше утро и окраина города. Промежуток между домами, уединённый пустырь — оптимально, — попросила Татьяна.
— А там вы как Терминатор — подойдёте к первому немецкому мотоциклисту и скажете: нам нужна твоя одежда и мотоцикл, — уловив, что никто не улыбнулся, Антон принялся вилять: — Шучу-шучу, не обращайте внимания.
— Смешно, — кивнул Ян. — Предлагаю назначить акцию через двое суток. Мы с Татьяной подобьём пока домашние дела.
Андрей смотрел на разведчиков с изумлением. Два дня на «подбить дела», если вернутся в современность через несколько дней или несколько лет… а то и вообще никогда, погибнув или застряв в прошлом⁈ Причём не ради боевого задания на войне, а чисто ради козырей информационных — в борьбе с поклонниками Кубе и прочих радетелей «возрождения» Беларуси в составе Рейха. Эти люди даже не стальные или титановые, в неорганической природе нет материалов такого уровня твёрдости.
Ещё через сутки пришёл ответ из Израиля со сведениями о Софье Курляндской. Она жила в центре города на расстоянии пешей ходьбы от Широкой, вероятно — одна. Председатель дал отмашку на открытие перехода днём для заброски в Минск Дворжецкого и Буевич, потом «перемотка времени» в болотах до ночи и визит к подпольщице.
Разведчики прибыли в обычной одежде для минского ноября, попросив сохранить её до возвращения, сами переоделись в маскарад для 1942-го года. Зина оценила — зубы, ногти и кожу профессионалы обработали, платье Татьяны, штаны и пиджак Яна вполне созвучны эпохе, в меру поношены, они точно не будут выделяться на общем фоне.
— Товарищи… Час-другой ничего не решит, вы всё равно окажетесь в нужном место ровно в то же время, куда вас доставит портал. Я кое-что приготовила. С собой дать не имею права, но, быть может, отобедаете с нами на дорожку? Там, в 42-м, не до деликатесов.
Они переглянулись между собой и согласились. За столом Зина отметила, что оба ведут себя просто, без манерности, присущей XXI веку, когда даже при заказе какого-то капучино с круассаном посетители современных кафешек умудряются выёживаться.
— Сколько вы готовились к заданию? — спросил Андрей. — Если не секрет.
— От коллег — не секрет, — ответил Ян. — Два месяца. Но до этого не были нулевые. Послушайте… Мы только с виду спокойные. На самом деле волнуемся. В Комитете оставлены наши данные — план передвижений, действий, места для закладок «капсул времени». Я должен отдать вам карту памяти — на случай, если какие-то действия в прошлом настолько изменят историю, что в настоящем исчезнут документы о подготовке нашей миссии. Берите её с собой или храните у самого выхода из портала — где изменения не сказываются.
— Хорошо, — пообещал Олег. — Всё, что сможем, выполним.
— Самый стабильный почтовый ящик для «капсулы времени» — это водонапорная башня за городом, сейчас — внутри городской черты, я о башне из тёмного кирпича на проспекте Жукова. Второй — фасад электростанции, что напротив главного входа в парк имени Горького, саму электростанцию снесли во время строительства отеля. Конкретные точки закладки есть на этой флэшке. У меня большая просьба… Председатель в курсе, но я повторюсь. Если пришлю SOS из военных лет, попробуйте найти нас и вытащить раньше. Думаю, нам удастся устроиться — Тане в «Самопомощь», мне — в полицию.
— То есть в случае, если после отправки в прошлое мы обнаружим немецкие фото с вашим повешением как подпольщиков, то должны начать спасательную операцию до момента провала?
— Должны — неправильное слово, — грустно ответил Олегу Ян. — Доложите председателю, он отдаст приказ.
«Или не отдаст, если этому будут препятствовать какие-то соображения» — не прозвучало, но повисло в воздухе.
Они оба допили кофе и как по команде поднялись, больше не выторговывая себе ни единой лишней секунды в безопасном 2026-м году.
Глава 11
11.
То, чего боялись Андрей, а потом Геннадий, предупреждали же — не надо, но тенденцию не остановить, продолжалось, и каждый раз с выходом в прошлое увеличивалось количество вещей, в 1941−42-м годах не изобретённых и не выпускавшихся, но прихваченных на задание. В своё время Антон получил втык за попытку взять с собой мобильник и использовать как фотоаппарат. В последующих вылазках майор неизменно носил включённую нагрудную камеру. Будь она собрана в Третьем Рейхе вместе с записывающим устройством, весила бы пуд или больше.
У квартиры Курляндской тоже орудовали электроникой. Сначала Олег приставил чувствительный микрофон к двери, подключённый к смартфону, обработал шумы установленной в нём программой. Шепнул:
— Там не один человек. Скорее всего, 5–6. Дыхание сонное. Володя, открывай!
Они столпились в узком тёмном коридоре на первом этаже деревянного дома. Вашкевич зажёг светодиодный фонарик, давший жёлтое пятно с двухрублёвую монету, достал баллончик WD40, отнюдь не образца 1940-го года, и влил самую щедрую струю в замочную скважину. Потом начал орудовать отмычками.
Кто привык к стереотипам — дверь вышибается ударом ноги или вообще тараном, парни врываются с криком «Лежать! Работает спецназ!», то для каждой ситуации свои приёмы. Не шуметь тоже умеют.
Замок открылся с лёгким, почти неслышным щелчком. Володя погасил фонарик и опустил на глаза прибор ночного видения. За ним в затылок стал Олег, сзади — Зина. Шестеро прикрывали путь отступления к порталу с Андреем около входа.
Ночь была достаточно тёмная, благоприятствующая для спецоперации. Дрон, облетевший квартал, обнаружил только пару — юношу и девушку, они не целовались, а клеили листовки, поминутно оглядываясь. Антон провёл аппарат по более широкому кругу и обнаружил ближайший полицейский патруль лишь на Гауптштрассе, бывшей Советской, в наши дни — Проспект Независимости. Если бы патрульные напоролись на подпольщиков и подняли гвалт, это не способствовало бы задуманному.
«В пределах полукилометра всё чисто», — прошелестело в гарнитуре Олега. Возможно, немцы слушают эфир, но наверняка не на столь высоких частотах — их приёмники не позволяют.
Как ни старался Вашкевич красться беззвучно, центнер собственного веса, бронежилет, пистолет-пулемёт и прочее, «нажитое непосильным трудом», заставили доски пола заскрипеть.
— Кто там? — раздался женский голос. — Ты, Мойша?
Как и планировали, в разговор вступила Зина. Молодой женский голос звучит не столь пугающе.
— Софья Марковна? Не зажигайте свет. Мне нужно с вами переговорить.
— Кто ты? Как вошла?
— Не пугайтесь. Со мной два товарища. Мы — свои. Но времени мало, нам надо уйти из города до окончания комендантского часа.
Через окошко пробивался крайне скудный свет. Олег снял ПНВ и практически полностью погрузился в темноту. Потребовалось время, чтоб глаза различили женскую фигуру в белом. Включил и направил в пол фонарь.
— Товарищ Курляндская! Я — командир специального отряда НКВД. Мне известно о вашей работе с товарищами… — он назвал две фамилии, известные по архиву Яд ва-Шем, к сожалению, оба из списков жертв Холокоста, и их точно запрещено трогать-спасать, слишком известные фигуры. — Но мы с ними не входили в контакт, им также не стоит знать о нашей встрече.
Владимир на что-то наткнулся в темноте, загрохотавшее с жестяным звуком. Проснулись другие, детский голос спросил:
— Тётя Софа! Что случилось?
Таиться далее было бесполезно.
— Откуда я знаю, что вы говорите правду? — робко спросила женщина.
— Потому что мы не вломились с криками «хенде хох» и «швайн шайзе», не тычем автоматом в лицо и не требуем назвать остальных членов подполья. — Олег повернулся к ребёнку, судя по росту — не старше десяти лет. — Кто ещё в квартире?
— Две семьи. Еврейские. Одна из женщин — не еврейка, но замужем за евреем.
— В глазах фашистов — всё равно. Отвезут в Тростенец, а там… Впрочем, вы знаете, что творится в Тростенце. Я не понимаю, можно ли так рисковать? Ладно — ночь. Но днём, когда вы в лагере?
— Днём они прячутся в подвале. Первый этаж. Я задвигаю сундук. Даже если кто заглянет в окно — пусто. Выпускаю их, только когда стемнеет.
А кто-то и в 2026-м году жалуется: жизнь — говно, слишком много трудностей… Сюда бы их! В подвал — и дрожать от любого шороха.
Олег распорядился:
— Обе семьи уходят с нами, прямо сейчас. Переведём в безопасное место, где нет полицаев и Гестапо. Но, Софья Марковна, мы намерены сделать больше — организовать побеги из лагеря на Широкой.
— Только не это! — даже в темноте различался ужас, проступивший на лице подпольщицы. — Если кто-то сбежит, они выводят сотню из его барака и расстреливают каждого пятого. 20 человек за одного!
Её голос начал дрожать. Мальчик подошёл к Софье и обнял её. Женщина продолжала говорить, не смущаясь, что про кошмары концлагеря слышит ребёнок, дети 1942-го года насмотрелись столько, сколько в нормальное время мало кто из взрослых увидит.