Анатолий Матвиенко – Спасти детей из 42-го (страница 25)

— Представьте, в ряд выстраивается сто человек. Голодные, обессиленные от тяжкой работы, но всё равно цепляющиеся за жизнь. Идёт немец с пистолетом, рядом три-четыре солдата с автоматами. Фашист считает: айн, цвай, драй, фир… Вместо «фюнф» стреляет в лоб следующему и снова — айн, цвай, драй, пока ещё тело прежнего только падает на землю, — Софью начало колотить, она тоже прижала к себе мальчика… и уже не могла остановиться. — Люди умирают от голода! 100 грамм дрянного хлеба в день, в лучшем случае — похлёбка из картофельных очисток с песком и прочей грязью. Работающим 200 грамм, но это никак не достаточно, подъём в 4−00 и изнуряющий труд до вечера. Человек валится с ног в изнеможении, полагается его отнести в барак для больных — подлечить и дать восстановиться, но конвоирам лень возиться, проще пристрелить. А равнение… Бог мой! Вот они приходят с работы, шатаются, едва не падают, их выстраивают в затылок. Урод подходит к заднему, кладёт руку на плечо с пистолетом и стреляет вдоль строя. Если у кого голова хоть на ладонь отклонилась от линии — пуля сносит голову. Постоянно бьют. Иногда просто при раздаче. Стоят два ганса, один отпускает хлеб, у второго кусок шланга с песком. Кусок хлеба — удар, подходи следующий… Сейчас хоть потеплело, зимой за малейшую провинность и даже без неё, просто в назидание другим, вытаскивали на снег и поливали водой, пока она не замерзала, а человек застывал насмерть. Нелюди… Сволочи… Ненавижу! И самое страшное, больше чем немцы — лютуют наши… Как бы наши. Теперь уже нелюди. Гореть им в аду! Но до воздаяния ещё столько натворят…

Она замолчала. Плечи мелко вздрагивали.

Наверно, по стойкости эта женщина под стать двум разведчикам, ушедшим собирать сведения о предателях, подумал Олег. Видит весь этот ад ежедневно, терпит, улыбается работодателям, ни одним движением ресниц не вправе выдать обуревающие её чувства. Почти наверняка знает, что обречена, ни одна подпольная группа не работает долго. Гестапо — не НКВД, это орлы Ежова хватали кого угодно и объявляли «английскими шпионами», выполняя план по разоблачениям, немцы действовали с высоким профессионализмом, точно и аккуратно выкорчёвывали подполье, до единого человека. Казнили каждого, кроме успевших почувствовать опасность и сбежать в лес.

Во всяком случае, Софью Марковну не нужно убеждать, что нацизм — зло, и из немецких лап нужно бежать скорее и дальше. Её не купить посулами о «белорусской автономии под сенью тысячелетнего Рейха».

— Всё же у крепких мужчин больше шансов протянуть длительное время, — Олег задушил эмоции в голосе. — Кого-то отправят на принудительные работы в Германию. Правда, там тоже мало кто выживает. Но нетрудоспособные женщины и их дети обречены на верную смерть в течение нескольких недель. Максимум — месяц. В командовании НКВД решено первоочередное внимание уделить именно их спасению. Софья, кого и как скоро вы сможете вычеркнуть из списков? Чтоб не звучало, «айн, цвай, драй»?

— Надо подумать… Мы планировали уводить по одному — мужчин, выпускаемых на работы вне лагеря.

— Думайте! — Олег обернулся к Вашкевичу. — Капитан, забирай всех её постояльцев и уводи. — Мы продолжим.

У них был самый минимум вещей и одежды. Как только вышли из дома и свернули в проулок, перед ними открылся проём гаража.

— Нет… — вдруг заверещала женщина. — Это же кузов автомобиля, туда пустят газ!

— Я с вами, товарищи, — пообещал едва различимый в полумраке высокий военный в непривычной форме и в каске, на груди висел зловещий немецкий пистолёт-пулемёт. — Если кто-то боится, пусть мужчина пройдёт со мной и убедится — это всего лишь тайный переход на другую сторону, а не автомобиль. — Володя, не медли, подсади детей.

Евреи всё равно опасались, но подошла Зина, вскарабкалась в гараж и протянула руки малышне:

— Кто самый смелый, тот получит конфетку!

Аргумент подействовал, через минуту четверо взрослых и пятеро деток с изумлением смотрели на покрытый ранним снегом двор, наверняка никак не в апрельском Минске 1942-года.

— Пока вас не определят на постоянное место, хотя бы покушаете по-человечески. Пошли в дом. Кто у меня заработал конфетку?

У Зины ещё оставались «рафаэлки», подаренные Журавковым в знак примирения, их число моментально сократилось на пять штук. Взрослые спасённые несмело сняли обувь, оценив чистоту в доме, разули детей.

— Таки вам помочь растопить печь? — спросила женщина явно славянской наружности, но невольно копировавшая говор ашкенази.

— Печь электрическая, греется за несколько минут, сейчас всё подам, — пообещала Зина. — Спальных мест, к сожалению, здесь мало. Утром сообщим начальству, вас расселят. Медицинская помощь нужна, кто-нибудь болен?

Вряд ли существование, когда половину времени суток проводишь в подвале, благотворно для здоровья, но люди не смели докучать жалобами. А когда каждый получил тарелку с котлетами и макаронами, середину стола заняли два блюда с салатами, та же женщина начала плакать, не веря глазам. Вторая, типичная полная еврейка лет тридцати, шокированная не в меньшей степени, выдавила:

— Что это? Где мы?

Зина кинула и себе небольшую порцию — не от голода, а чтоб сидеть за столом со всеми, придвинула стул.

— Отвечаю по порядку… Вы кушайте-кушайте, еды много. Если что, разогрею добавку. Правда, после голодухи лучше две порции сразу не топтать. Это — дом парня, который стоял у входа в гараж. Высокий такой, с автоматом. Где… Примерно в 20 километрах от квартиры Софьи Марковны, у шоссе на Молодечно. Не удивляйтесь, у нас есть техника мгновенного переноса. С её помощью мы будем вызволять пленных с Широкой. Но главный вопрос — не «что» и не «где», а «когда». Сейчас…

Она включила телевизор, и огромное цветное изображение с чистым звуком, там шла какая-то передача канала «Энимл Планет» о животных в тайге, произвело на гостей столь же убийственное впечатление, что и на саму Зину несколько месяцев назад. Они даже жевать перестали.

— И так — когда. Вы, дорогие мои, переместились в недалёкое будущее, в 2026-й год. Простите, что мы не спросили согласия. В 1942-м году вас ждал бы только лагерь смерти «Тростинец» и огромные печи по сжиганию тел.

Немая сцена… Первым очнулся пожилой мужчина и спросил:

— А Софья Марковна? Её тоже сюда заберёте?

Зина постаралась себя не выдать. Курляндская — настоящая легенда для израильтян. Её изъятие из числа жертв Холокоста слишком сильно повлияет на историю. Разрешат ли спасти Софью Марковну — большой вопрос… Вряд ли.

— Пока она остаётся работать в концлагере. Кроме неё некому подделать списки заключённых, чтоб за побег не расстреливали каждого пятого. Как дальше будут развиваться события — я не знаю.

— 2026-й… Не верю, не может быть! — качала головой еврейка. — Но моя мама в Бобруйске… Все наши родные…

— Надеюсь, кого-то спасли партизаны. Кого-то спасёт наша группа. Но… С начала войны прошло 85 лет. Практически все, кто встретил её во взрослом возрасте и пережил, ушли в лучший мир по старости. Потом мы попытаемся поднять архивы и узнать судьбу ваших родных.

Зина вспоминала, какой сама ощутила шок, потеряв сознание в 1941-м году и очнувшись в 2026-м среди непонятной медицинской техники с надписями на вражеских языках, среди незнакомых людей, бывших совершенно не в курсе, откуда она взялась, и в итоге спровадивших её в психушку. Не готовые к приёму пострадавшей из прошлого, сотрудники КГБ поступили крайне непрофессионально, Андрей приехал за ней в Новинки, когда над «психически больной» уже основательно поиздевались. Конечно, он стократ окупил свой невольный грех… Что не отменяет очевидное: у его дома обязан присутствовать психолог, смягчающий удар по разуму спасённых от перемещения во времени. Причём — всегда. Сегодня не планировали никого выводить — и на тебе. Ей, ни разу не имеющей специальной болтологической подготовки, приходится ограждать бедолаг от стресса — дилетантски, но больше некому. Работа не по окладу!

Но и другие в Ратомке, пока сохраняется хотя бы какая-то завеса секретности, часто делают совсем не то, чему их обучали. Андрей — филолог, но сколько он совершил ради спасения совершенно неизвестных ему людей! По-прежнему ходит в прошлое, рискует собой. Рядом с ним на что-то жаловаться — просто стыдно.

С появлением в группе Софьи Марковны, пусть не осведомлённой, куда уводят спасаемых, ритм работы группы изменился радикально. Именно она решала, кого и когда можно забирать с Широкой, всегда либо женщину с одним-двумя детьми за раз, либо не более пары взрослых.

Доставленные в 2026-й год, люди производили ошеломляющее впечатление — измождённые, изголодавшиеся, больные, часто с многочисленными следами зверских побоев. Лишь одного из них, раввина, руководство Комитета позволило использовать в прошлом: он убедил евреев в местечке, расположенном километрах в 60-ти от Минска, в том числе коллегу по конфессии, что им грозит скорая и неминуемая смерть.

Операции проходили, по выражению Лёлика из «Бриллиантовой руки», без шума и пыли. Андрей открывал окошко перехода в тупике между бараками концлагеря, бойцы втаскивали предупреждённых Софией и ждавших там людей внутрь, даже если те оказывали сопротивление в шоке от увиденного. Тотчас портал закрывался, а новых граждан Республики Беларусь начинал обрабатывать выделенный, наконец, дипломированный психолог.