Анатолий Матвиенко – Игла в квадрате (страница 26)
Мы побежали к троллейбусу, подъезжающему к остановке.
К сожалению, жизнь была устроена по законам, нарушить которые не могли даже такие уникумы, как я или Володя. Можно было лишь попытаться это сделать.
Вера Зеленко
Вера Викторовна Зеленко родилась в 1956 г. в Москве, спустя два года вместе с семьей переехала в Минск. В 1979 г. окончила механико-математический факультет Белорусского государственного университета, работала программистом на больших вычислительных машинах. В постперестроечное время переучилась на финансиста, работала главным бухгалтером. Параллельно начала писать прозу. В 2006 г. в журнале «Неман» вышла ее первая повесть «Жить легко». В 2007 г. там же напечатана повесть «Монтенегро». В 2014 г. «Неман» опубликовал первый роман прозаика – «Не умереть от истины», а в 2020 г. следующий роман – «Под куполом карнавала». Увидели свет и отдельные книги автора: «Время ничего не значит», «Не умереть от истины», «Благопристойная жизнь». Рассказ «Родня» – о переломном моменте в жизни главной героини, о родне, ее приютившей, об истоках мироощущения некогда маленькой девочки, о крепкой связи повзрослевшей героини с людьми ее рода и землей, этот род породившей. В широком же смысле повесть рассказывает о людях труда, всегда и везде являющихся солью земли нашей. В поисках места обетованного, где бы героиня могла в радости подрастить своего двухнедельного сына, не думая ежеминутно о предавшем их отце малыша, не испытывая дискомфорта от равнодушного отношения близких людей, она интуитивно возвращается на ту землю, которая никогда не была по-настоящему ее, но из которой идут ее корни. И хотя родня очень разная, подчас весьма далекая от идеальных представлений о правильных отношениях, героиня мало-помалу излечивается от своей тоски, она снова готова жить. Ведь главный урок, который ей преподнесли родные люди, в том и состоит, что жизнь ценна сама по себе. Порой она груба, малопривлекательна, иногда и вовсе уродлива, но это самый бесценный подарок Всевышнего. И отдельные, постоянно ускользающие, но всегда живые и тонкие наблюдения главной героини, неожиданно вторгнувшейся в самую гущу народной жизни, возможно, отчасти объясняют подоплеку надвигающейся беды.
Родня
Это было даже не бегство. Это была полная капитуляция. Признание собственной несостоятельности по всем жизненным позициям. Я даже не была уверена в том, что последние дни действовала вполне осознанно. Во всяком случае, в том, как я собирала ребенка, рвала какие-то старые простыни, складывала их в пеленки, двумя-тремя швами варганила детские распашонки, запасалась молочными смесями и бутылочками на последние деньги, а потом, истратив все до последней копейки, без тени колебания забралась в родительский тайник и вытащила пятьсот долларов, – в этом не было никакого дальнего прицела, а тем более злого умысла. Я действовала почти неосознанно, как по течению не слишком ровного сна, и в этом было лишь одно желание – истребить в себе неутихающую боль, убежать, спрятаться, оградить себя и ребенка от каких-либо посягательств на наше достоинство, на наше право жить и распоряжаться собой по своему усмотрению. Я никому не мстила – я убаюкивала собственное одиночество, свою отдельность, свое право строить жизнь по своему разумению. Я даже не успела дать моему мальчику имя – я постоянно мысленно меняла имена и всякий раз, остановившись на одном из них, начинала вдруг думать, что лишаю его тем самым прекрасного будущего. Просто не было в них некой сочности, некой пружины, которая, разжавшись, сотворила бы благословенную судьбу. Я примеряла Диму и Дениса, Никиту и Антона, они мне нравились своим мягким звучанием, но именно поэтому я и отвергала их – они не отражали моих завышенных ожиданий, они не отражали тех черт, которые я пыталась волевым решением привнести в характер и судьбу моего сына.
Я вскочила в поезд «Минск – Симферополь» в последний момент, все еще до конца не веря, что это может произойти. И только слабое попискивание в нагрудном рюкзачке моего малыша как-то проясняло мое сознание. Тяжелую сумку, в которой было собрано все для ребенка, – мои же вещи все были на мне – помог втащить в купе проводник, толстый усатый дядька со свирепым лицом, но, видно, с добрым сердцем.
– Кто ж с таким малым дитем путешествует в наше время? – только и сказал он.
Вагон был пустой, грязный, громыхающий. В купе уже сидела лет пятидесяти франтиха, расфуфыренная в пух и прах, но и она сбежала через полчаса, за что я ей была чрезвычайно благодарна.
Я страшно хотела спать, я не спала толком ни одной ночи с того дня, как родился мой мальчик. Он кричал днем и ночью, я остервенело совала ему пустышку, самую крошечную из тех, что нашла в аптеке, он так же остервенело (или это только казалось мне) выплевывал ее, и в нашем неравном поединке он одерживал свою первую маленькую победу надо мной. И в этом, я думаю, был определенный смысл, желание продемонстрировать нерадивой мамаше некую матрицу будущих отношений, дать бесплатный урок на будущее – победы над ребенком не может быть вообще – а лишь возможность худо-бедно к нему приспособиться. В те редкие часы после возвращения из роддома, когда он, наконец, обессиленный, забывался коротким сном, я не знала, что делать от счастья, – то ли пытаться заснуть самой, то ли начинать перестирывать гору пеленок, скопившихся за день, то ли бежать в магазин за молоком для себя или в аптеку за зеленкой, ромашкой, присыпкой – для малыша.
Вечером приходили родители, принимали эстафету, баюкали-тетешкали малыша, но в том, как они это делали – без души, без восторга, а лишь по необходимости, я чувствовала, насколько тягостна им вся эта ситуация. Возможно, они считали, что сейчас не самое подходящее время обзаводиться потомством: некогда могучая страна разваливалась на глазах, на карте мира уже гляделась пестрым одеялом, а новую – поди отстрой. Тем временем сестра вообще делала вид, что не замечает моего растущего живота. Позже она нанесла дежурный визит в роддом, поахала: «Какой же он маленький! Да неужели они такие бывают? Да как же ты справишься с ним одна?» – и на том удалилась, раз и навсегда обозначив свою непричастность к событию, словно рождение моего малыша каким-то образом могло вытеснить из ее сердца или сердца родителей (а я думаю, в этом и была главная причина) всеобщую проникновенную любовь к ее девочкам-близнецам или как-то иначе повредить им. Они и вправду были очаровательными созданиями, прелестными, безупречными, совершенными, словно ниспосланными для того, чтобы вознаградить всех нас за примерное поведение или дать понять, что именно таким оно должно быть. Только вот не оценила я высокой награды, не говоря уж о примерном поведении, захотела счастья лично для себя. Таким приблизительно смысловым подтекстом был окрашен наш с сестрой, да и с родителями, долгий внутренний диалог.
Вечером мама говорила великодушно: «Покорми малыша и попробуй заснуть, а я его уложу», – я ей была благодарна, шла в нашу с малышом комнату, валилась от усталости в постель, но заснуть не могла – впечатления дня густо роились в моей голове. Где-то к двенадцати я снова вскакивала к моему мальчонке – едва заслышав его тоненький писк. Я никак не могла взять в толк, почему в роддоме он всю первую от рождения неделю кричал, чуть ли не басом, так что все женщины в палате счастливо сообщали мне: «Твой кричит!» – счастливо потому, что не их дети кричали, а это означало – для них, по крайней мере, – что можно было продолжать с комфортом приходить в себя после пережитого стресса, в отличие от меня, потихоньку сходившей с ума. Вторую неделю – уже дома – мой мальчик перешел на писк, что почему-то внушало опасение нашей участковой врачихе. Я же себя успокаивала тем, что мой ребенок постоянным криком элементарно сорвал свой далеко еще не поставленный голосок.
Я взяла билет до Артемовска. В купе было холодно, очень холодно. Я ощущала бесконечное сиротство… Я сидела не раздеваясь – в куртке, джинсах, в теплом свитере, – я надела на себя много разных шмоток, чтобы не складывать их в сумку и чтобы мне было легче ее нести. Перепеленала ребенка – быть может, не очень умело. Я подсмотрела однажды, как это делала медсестра в роддоме, и старалась копировать каждое ее движение, но так лихо, как она справлялась с ним, обмывая сначала под краном, словно крольчонка, одной рукой, на второй он у нее возлежал, вполне вмещаясь в ее широкой ладони, при этом на лице у нее не отражалось никаких эмоций, а лишь усталость и равнодушие. Потом так же сноровисто, одним движением, она заворачивала его в тугой сверток… Ничего подобного у меня не получалось даже дома, а не то что здесь, в погромыхивающем вагоне, да и, признаться, я всегда боялась его уронить. В купе вагона я действовала хоть и неумело, но очень быстро – все-таки я боялась застудить мою кроху. Но даже в этой суматохе, развернув его, я в очередной раз ахнула, какие точеные, какие филигранные были у малыша пальчики и ноготки, – словом, Ювелир оказался виртуозом. Я покормила его, потом, улегшись на спину, пристроила у себя на груди. Это была его любимая поза, при которой он еще как-то соглашался засыпать. При этом кулек с моим неугомонным ребенком надо было слегка покачивать руками – подталкивать вверх, к подбородку, и, ухватившись за ножки, чуть-чуть тащить вниз, от лица, потом все сначала. Когда его дыхание выровнялось, я застыла и пролежала так довольно долго, боясь пошевелиться, – у меня затекли спина и ноги. Чуть позже я все-таки сняла его с груди, уложила в постель, подоткнув со всех сторон подушками, которые нашла в купе в количестве целых четырех штук. Сама же я легла на полку тетки – той самой франтихи, – да будь она благословенна! – на незастланный матрас (чувство брезгливости давно притупилось) и вытянулась: ужасно болела спина. Я долго искала позу, в которой бы боль меня отпустила.